Выставка «О сладости мира. Современное индийское искусство» в Государственном Эрмитаже, Санкт-Петербург

4 июня — 4 октября 2026 года

Последние два дня в Эрмитаже работает выставка современного индийского искусства «О сладости мира». Уже сложно сосчитать, сколько раз я побывала в этих залах и скольких друзей туда привела, но написать полноценный отзыв всё не удавалось по разным причинам. И вот наконец в преддверии демонтажа дошли руки.

Эрмитажный проект вышел действительно особенным. В экспозиции представлены работы одиннадцати современных индийских художников разных поколений, часть из которых уже обладает мировым признанием. Для России это первая за пятнадцать лет выставка contemporary art из Индии (предыдущая проходила еще в 2009 году в Русском музее). Причем отдельного внимания заслуживает не столько сама экспозиция, сколько масштабная публичная программа: встречи с авторами, перформансы, лектории, мастер-классы и плотный контакт эрмитажных кураторов с художниками. Всё это не просто пробуждает, но и углубляет интерес к индийской культуре.

Сама сценография выставки выстроена по принципу традиционного индийского города: терракотовые стены, импровизированные узкие улочки и небольшие оконные проемы. Это перекликается с темой города и дома, о которой я писала в контексте выставки в ГЭС-2. Однако эрмитажный проект звучит монументальнее, пытаясь слить воедино общую историю страны и личную оптику каждого автора, чьи имена принципиально важны для понимания работ.

Название отсылает к притче «О сладости мира» — сюжету из «Повести о пустыннике Варлааме и индийском царевиче Иоасафе», широко известной в Средневековой Руси (о которой до выставки я, признаться, даже не слышала). Кураторский замысел опирается на две оси: с одной стороны, это прямой диалог с классической эрмитажной коллекцией (как в работах Аниндиты Бхаттачарьи «Когда море забывает свой берег» или Сумакши Сингх «Восхождение»), с другой — обращение к
историческим символам.

И всё же мне сложно однозначно ответить, состоялась ли выставка как художественное высказывание. Мне потребовалось обойти ее бесчисленное количество раз, чтобы расшифровать логику соседства экспонатов: понять, почему христианских икон здесь порой оказывается больше, чем индийской миниатюры, и как разглядеть подлинно актуальное индийское искусство за рамками «заданных тем» и «оммажей Эрмитажу».

Для меня это пространство осталось холодным, дистанцированным от живой Индии. Экспозиция словно пытается говорить на удобном языке, стремясь угодить искушенному европейскому зрителю, которого внешними приемами уже не удивить: форма кажется знакомой, а внутреннее содержание уходит на второй план просто потому, что его не считывают. Я часто отмечаю, что временные выставки восточного искусства могут позволить себе узкий фокус на отдельном явлении, ведь в столичных музеях есть мощная академическая база. Но с Индией эта формула дает сбой. И в Эрмитаже, и в Музее Востока великолепно представлены древность и средневековье, но пласт XIX и XX веков фактически выпадает из экспозиционного поля. А ведь именно эта переломная эпоха колониального сопротивления и культурного возрождения сформировала современный художественный язык. Не зная этого разрыва, трудно понять, почему Аниндита Бхаттачарья заново пересобирает язык миниатюры, почему Манджунатх Каматх склеивает мир из осколков, и главное — почему индийский автор, находясь на родной земле, всё еще мучительно ищет путь домой и пытается нащупать собственные корни.

После проекта в ГЭС-2 неизбежно возникает сравнение. При куда более скромном масштабе «Весь мир обретает дом» оказался пронзительным, цельным и бережным разговором с единым нервом. «О сладости мира» бесспорно впечатляет институциональным размахом, смелостью музейного жеста и музейной дипломатией, но оставляет ощущение разрозненных фрагментов. Это безупречно сконструированная декорация, которой так и не хватило подлинного тепла той самой земли, о которой она пытается рассказать. И всё же я благодарна Эрмитажу за этот прецедент: пусть через вопросы и сомнения, но этот разговор наконец начался.