Записки священнотаксиста. А мне куда?

Спрашиваю себя периодически: знаешь ли ты, в чем самый ужас? Много об этом думаю, часто спорю с собой, но ответ все же, наверное, уже нашел. Простите, конечно, за тавтологию, но весь ужас «ужаса», в котором нам приходится быть и ныне, и прежде, и в течение всей нашей быстротечной жизни, мне кажется, в том, что мы, вольно или невольно, позволяем ему становиться привычным. И оттого он теряет свой статус, то есть перестает быть этим самым ужасом и вводится в ранг чего-то повседневного.

Иначе говоря, вот этот самый ужас, но есть наравне с ним и вторник, и кофе с утра, и звонок по работе, и книжка вечером, и даже, представьте, ежедневная молитва. И вот когда в этом списке на одном уровне что-то ежедневно омерзительное и страшное соседствует с последним, то есть с моими попытками или видимостью духовной жизни, то самое время уже заработать какому-то тревожному сигналу. Как метко и остроумно выразился в свое время писатель-сатирик Жванецкий: «Может быть, что-то в консерватории подправить?»

Да, я немного о молитве хочу сказать. Ей ведь явно не место в списке всего привычного, согласитесь? Кто-нибудь ловил себя однажды на мысли, что весь смысл оттараторенного нами по утрам и вечерам рано или поздно умещается в одно предложение: «Да здесь я, Господи, здесь я, вот тебе отчет…» — и далее выученные или вновь прочитываемые раз за разом тексты разной длины и веков в установленном порядке. А сам, конечно, и головой, и сердцем в совершенно других измерениях и местах.

А потому и привычка. Сначала к тому, что мы считаем молитвой, выражением своей духовной жизни. Потом к субботам с воскресеньями. Потому что становится привычным и формальным присутствие в храме на службе. Бывает, увы, и так. Когда на этом успокаиваешься, то извне, как бы случайно, тебе предлагается уже нечто иное: несправедливость, чужая боль, ложь и равнодушие.

Но ты же ведь не такой? Это же не про тебя? Да и, в конце концов, ну а что я могу, собственно, сделать?

И мы привыкаем. Привыкаем, что мир во зле лежит. Мы даже многоумно, споря на вечные темы где-нибудь на просторах социальных сетей, называем мир — мiром, как бы подчеркивая свою непринадлежность к суете века сего и выражая свое формальное несогласие с порядком вещей. Но и это заканчивается освобождающим меня риторическим вопросом: ну а что я могу?

И вот среди нас таких «чтомогульщиков» получается совсем немало. И жизнь пробегает, и мы в привычке. В привычке своего «благочестия» с отчетностью по утрам и вечерам, а вместе с ним — со всем укладом и распорядком дня сего.

Я не хочу заниматься морализаторством. Я это о себе в том числе. Но, может быть, кому-то тоже больно и неудобно по жизни в связи с этим. Отзовитесь?

Я понимаю, что во всем этом ужасном нынешнем привычном что-то должно произойти, чтобы я перестал ехать в этой дрезине в тупик. И если я действительно ничего не могу или могу ничего, то ведь может Господь?

Может быть, однажды, обретя Христа, мы на секунду почувствовали, что сердце наше отныне ранено? Может быть, это был как раз тот случай, когда рана не должна была заживать. Как не останавливается и Кровь во время Евхаристии? Как Тело, исходя из хлеба, а Кровь — из вина, омывают ее не для того, чтобы боль не прекращалась, а чтобы открытые нам отныне глаза не застилала никакая пелена?

Господи, пусть мои раны на сердце не позволят забыть о Твоих. Ведь если все на свете становится привычным и подотчетным, то для чего я вообще? Чтобы идти по инерции и рассказать Тебе о том, что я чего-то не могу. А ведь Ты сказал, что могу.

И Петр пошел по воде, и имя свое не забыл в ту самую ночь, и сердце его не заживало и не перестало болеть и в светлое утро Твоего воскресения.

Вот и получается, что Петр бежал ко Гробу Твоему. И увидел, и узнал.

А мне куда?

Сердце мое ранено.

От этого и к этому мне идти. Там и Ты.

И я не убоюсь.

Я надеюсь.

Священник Андрей Мизюк, бывший клирик храма преподобного Серафима Саровского г.Саратова

❤ Поддержать отца Андрея и его семью пожертвованием с зарубежных карт, а также указать имена для поминовения: https://www.mir-vsem.info/support