Эффект Ноуба, очевидно, имеет отношение к феномену моральной ответственности. Сложно найти более влиятельную работу по этой теме, чем статья Питера Стросона «Свобода и обида». В ней великий английский философ, в частности, пишет о различии двух установок, которые мы можем занимать по отношению к другим людям: объективной и реактивной. Сквозь объективную установку мы зрим на других людей просто как объекты, ведущие себя определённым, иногда довольно сложным образом. Людей, с этой точки зрения, можно сравнить с погодой. Нам следует брать во внимание, как «ведёт» себя погода, когда мы принимаем решение о том, брать ли с собой зонтик. Но с погодой невозможно иметь вовлечённые межличностные отношения. Глупо обижаться на дождь за то, что он пошёл, когда мы от него этого не ожидали.

Обида, благодарность, осуждение, восхищение и прочие проявления наших межличностных отношений существуют только как реактивные установки. И моральная ответственность, считает Стросон, неразрывно связана с этими установками. Бессмысленно винить молнию за то, что её удар привёл к смерти человека. Молния — не моральный субъект, который несёт ответственность за свои решения. И также бессмысленно задаваться вопросом о том, был ли удар молнии намеренным или случайным. Намерения есть только у субъектов, а разговор о них является осмысленным только изнутри межличностной установки. Конечно, Стросон признаёт, что часто наши фактические отношения с другими представляют собой что-то вроде смеси этих двух установок, но они, тем не менее, чётко различимы и явно контрарны.

Проблема Ноуба в том, что он игнорирует это межличностное измерение наших разговоров о моральной ответственности. Он исходит из упрощённой картины моральной ответственности, в которой мы судим о намеренности чьих-либо действий из объективной установки, просто вынося некоторые безоценочные суждения о содержании их ментальных актов и поведения. В реальности, однако, наш способ говорить о намеренности чужих действий сложнее. Насколько я могу судить, говоря о том, что гендиректор, нанёсший вред окружающей среде, действовал намеренно, люди подразумевают под этим, что этот человек действительно проявил злую волю в своём преступном пренебрежении тем предвидимым вредом, который вызвали его действия. Нет нужды ставить перед собой цель нанести подобный вред, чтобы обладать такой злой волей, преступного пренебрежения вполне достаточно. В конце концов, мы естественно исходим из того, что у всякого человека есть обязательство проявлять осмотрительность в отношении последствий своих действий, и гендиректор с этим обязательством явно не справился.

На самом деле, в практиках конкретно российского уголовного права есть подходящее для этих ситуации делений намерений (умыслов) на прямые и косвенные, где косвенное намерение полностью соответствует примеру Ноуба:

Преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия), предвидело возможность наступления общественно опасных последствий, не желало, но сознательно допускало эти последствия либо относилось к ним безразлично. (УК РФ, ст. 25, п. 3)

С позитивно окрашенными действиями ситуация иная, опять же, в силу межличностных соображений. Восхищение и похвалу уместно оказывать тем, кто поступает хорошо в силу своей доброй воли. Тем, кто старательно пытается сделать мир лучше, а не просто допускает его улучшение как неважный побочный продукт своей корысти. Гендиректор, принёсший пользу окружающей среде, не проявил никакой доброй воли в своём решении, а потому он не может нести за это позитивную моральную ответственность.

Иными словами, эффект Ноуба легко можно объяснить без допущения о том, что люди иррациональны, «выдумывают факты» или допускают какую-то другую явную ошибку. Они действуют так, как уместно действовать в рамках реактивной установки, в контексте, который требует применения этой установки. То, что Ноуб от них ожидал, что они будут исходить из объективной установки — проблема в большей степени самого Ноуба.