Второй день войны. В голове пульсировала одна мысль: это должно закончиться быстро, мир не позволит такому длиться долго. Все жили этой иллюзией. Встречаясь, мы будто пытались «заразить» друг друга спокойствием: «Скоро всё закончится, не может быть иначе».
Из коротких сводок с передовой доносились тревожные вести: силы были несоразмерны, и вся надежда оставалась лишь на отвагу наших ребят. Город пустел. Те, у кого были дети, спешно уезжали. С трудом уговорив дочь покинуть город, я осталась одна.
Воздушные тревоги не утихали. Мы с соседями спускались в подвал, но усидеть там я не могла — постоянно рвалась наверх. В нашем доме не было надежного укрытия, поэтому приходилось перебегать дорогу к соседнему зданию, где подвалы были глубже. Я металась между домом и убежищем, нигде не находя покоя.
Подвал — дом, дом — подвал... Город нещадно бомбили. И каждый раз, невольно вжимая голову в плечи от грохота взрывов, я думала: если мне здесь, в тылу, так страшно, то каково же им там, на самой передовой?
Дни шли ,пришло тяжелое, холодное осознание: войну никто не остановит. С фронта всё чаще приходили известия о погибших и раненых.
Оставшиеся соседи собрались у меня в квартире на первом этаже. На столе у меня дома всегда лежала Библия. Одна из женщин всю ночь не выпускала Библию из рук, прижимая её к груди. Господи, вера в Тебя придавала сил... У другой моей соседки сын так же, как и у меня, был на фронте. Мы сидели рядышком, плечом к плечу, разделяя этот невыносимый страх и тревогу на двоих.
Вскоре оставаться в квартире стало невозможно. Сын при каждом звонке настаивал: «Ты всё ещё дома? Спустись в убежище!» Чтобы не отвлекать его заботой и мыслями обо мне, я наконец решилась перебраться в подвал окончательно.
Там было темно и тесно. Соорудив из досок подобие лавок,мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. Никому не пожелаешь пережить такое: самая страшная, самая невыносимая тревога — это тревога за своего ребенка.
Связь работала с перебоями. В убежище ее не было совсем.Чтобы я не рисковала, выходя на поверхность, сын пообещал звонить каждое утро ровно в шесть. И каждое утро я поднималась из сырого подвала, ловила слабый сигнал и замирала в ожидании этого звонка.
Господи, как же мне было тревожно... И как поразительно собранно и спокойно звучал голос сына на том конце провода!
В первые дни не было ни тени сомнения в том, что мы выстоим. Ни единого. Враг не мог продвинуться ни на метр — мы держались.
Потом...
Сейчас, оглядываясь назад, я знаю: самое страшное на войне — это предательство. Враг — он впереди, его намерения понятны. А предательство своих бьет в спину, крушит опору, разрушает веру.
Война ломает судьбы, оставляя после себя выцветший, черно-белый мир.

ℳℋ