СТУПЕНИ СУДЬБЫ...

#Занунц

​Длинная горная дорога уходила вверх, туда, где река рассекала ущелья, а воздух становился настолько прозрачным, что кружилась голова. Именно там прошло моё детство. Каждое лето мы проводили в деревне Восканапат у дедушки с бабушкой. Стоило начаться каникулам, как уже на следующее утро раздавался звонок: бабушка с неизменной тревогой спрашивала: «Почему внуки ещё не приехали?»
​Для нас поездка в деревню была настоящим праздником. С этим местом связаны самые тёплые воспоминания: там нас ждали дедушка и бабушка, чья любовь была для нас целым миром.
​Дед был лесником и знал этот край наизусть: каждый камень, каждую скрытую лощину, каждый капризный изгиб горной реки. У него была любимая роща и свой тайный ритуал. С рождением каждого внука он уходил туда и выводил на коре дерева первую букву имени новорождённого — той самой несмываемой краской, которой лесники метят ценные деревья, защищая их от вырубки. Так в тишине леса росла «роща внуков» — одиннадцать деревьев, одиннадцать букв, живая летопись нашего рода. Деревья тянулись к небу, а вместе с ними вытягивались и наши буквы.
​Путь к этой лощине был скрыт густым лесом, и знали о нём немногие. Когда мы повзрослели, дедушка открыл нам эту тайну...
​(Продолжение завтра)
​
ℳℋ

#Арцах_Гюмри

Есть в Гюмри особенный храм — церковь Семи Ран-Յոթ վերք Невероятно холодный снаружи и невозможно тёплый внутри.
​Посмотришь со стороны — он могучий, монументальный и строгий. Чёрный гюмрийский туф с утончёнными вкраплениями розового камня устремляется вверх, сохраняя величавое спокойствие.
​Но стоит переступить порог, и эта холодность мгновенно рассыпается. Внутри храм как будто обнимает тебя — нежным теплом, густым ароматом ладана и трепетным светом горящих свечей.
​Когда мы с дочкой впервые зашли в эту церковь, в голове был невыносимый сумбур из мыслей и боли. Я одновременно спрашивала у Бога, почему так случилось, почему Он допустил то, что произошло в Арцахе... И тут же благодарила Его за то, что мои дети живы, здоровы и они рядом. От тяжести этих внутренних вопросов и переживаний дышать было невыносимо трудно.
​Но в какой-то момент всё затихло. Я почувствовала, что больше ни о чём не думаю — все мысли, тревоги и тяжесть будто улетели куда-то вверх, к самому куполу. Я просто тихо стояла в этом светлом полумраке, а церковь незаметно, бережно лечила мои раны.
​И именно тогда я поняла, почему её так называют. Церкви Семи Ран подвластно то, что кажется невозможным — согреть даже самое израненное сердце.

Две разные осени.
Две разные осени моей судьбы.
Ох, гюмрийский октябрь. С осенними ветрами и утренней свежестью он мгновенно охлаждает пыл и требует особых усилий, чтобы просто выйти на улицу. Октябрь в Гюмри — это уже настоящие холода, и солнце лишь ненадолго выглядывает из-за туч, словно давая нам возможность постепенно к ним привыкнуть.
Эта погода снова вернула меня к мыслям об осени в Арцахе.
Когда я говорю об Арцахе, я имею в виду и Гандзак. Для меня Гандзак и Арцах — это моя единая Родина.
Осень в Арцахе всегда была щедрой на солнце, которое дарило много тепла. Ещё не полностью был убран урожай, ещё янтарным цветом переливались грозди винограда. Арцахцы не спеша готовились к холодам, ведь они наступали поздно: до середины декабря здесь было по-уютному тепло. Мой край с его золотыми лесами, глубоким синим небом и особенным, густым тёплым воздухом не спутаешь ни с чем. В Арцахе осень ощущалась невероятно нежной и умиротворяющей.
Наверное, я всю жизнь буду всё связывать с Арцахом и сравнивать с ним. И в этом сравнении всё будет проигрывать. Арцах — он единственный такой. Я и сейчас живу на Родине: Армения для армянина, безусловно, Родина. Но Арцах — это моя самая Родная Родина.

— Ну хватит уже про Арцах - с упрёком сказал один из моих новых знакомых. — Всё ведь уже произошло, ничего не изменишь. Переверни ты эту страницу! Зачем ты так за это держишься? Стоит кому-то слово сказать, тебя буквально штормит, ты заводишься с пол-оборота. Не можешь простить. Чего ты такая злопамятная?
Я только пожала плечами:
— Да с чего вы взяли, что я злопамятная? Я совсем не злопамятная. Я просто злая... Ну и память у меня хорошая...

Это было в 2015 году. Служба сына проходила на самой границе, рядом с деревней Талиш. Это невероятно красивое и доброе село, и люди там относились к военнослужащим с огромным теплом: они могли просто так пожарить шашлыки, позвать ребят на ужин, предложить любую помощь и поддержку. Но сейчас я хочу рассказать про случай, который произошёл с нами зимой 2015 года.
Сын попал в госпиталь. Госпиталь находился в селе Алашан. После выписки он должен был вернуться домой, но машины, едущей в сторону Степанакерта, не нашлось. Я попросила знакомого поехать за ним и настояла, чтобы он взял меня с собой — чтобы немного ускорить встречу с сыном. Стоял холодный декабрь. Дорога вела через дремучие леса Мардакерта. Перед самым выездом знакомые предупредили нас: в лесах полно шакалов и волков, они выходят прямо на дорогу, поэтому нельзя далеко отходить от машины.
Мы ехали по заснеженной трассе, которую обступала тёмная лесная глушь. Мелкие снежинки слепили прямо в окно машины. До Алашана оставалось ещё приличное расстояние, когда в свете фар я вдруг выхватила одинокую фигуру, идущую прямо навстречу нашей машине. И никто ведь не удивится, если я скажу, что в этой фигурке, несмотря на темноту, плохую видимость и снег, я сразу узнала своего сына.
Господи, в каком я была шоке! Среди ночи, по этой дороге, где меня предупреждали о волках...
Как только мы остановились, я выскочила из машины и в слепой материнской панике выплеснула на него всё своё возмущение: как это безрассудно, как глупо было выходить в такой снег на дорогу, ведь лес полон шакалов и волков! Эта фраза про зверей сидела во мне тяжелейшим грузом, и я накинулась на него с этим потоком своего страха и одновременно дикой радости от того, что с ним всё в порядке.
А он вдруг останавливает меня и говорит таким спокойным и тихим голосом:
— Мам, посмотри, как красиво вокруг...
Теперь, когда тревога за сына отступила, я огляделась. И замёрзший страшный лес вдруг открылся мне совершенно иначе. Это была настоящая зимняя сказка. Высокие могучие деревья стояли, нахохлившись под снегом, словно укутанные в пышные белые шубы. В вышине сквозь прозрачную снежную дымку светила луна. Её мягкий свет серебрил кроны, а лучи фар выхватывали из темноты сверкающие снежинки, похожие на падающие звёзды. Всё вокруг было пропитано таким глубоким покоем и чарующей красотой, что у меня перехватило дыхание. Вся тревога мгновенно растворилась в этой тишине, уступив место абсолютному чувству дома.Дома...
Тогда мы ещё не знали, что всё это останется у нас только в памяти. Теперь я иногда завидую тем, кто не видел этой красоты. Они тоже переживают за потерю Арцаха, но не так, как арцахцы. Арцахцы тоскуют по каждой горе, по каждому лесу. Да что там — по каждому дереву.
Та сказочная ночь, заснеженный лес, спокойный голос сына — весь этот зимний холод остался в моей памяти самым тёплым воспоминанием.


ℳℋ

География моего сердца.

​Для каждого, кто вырос в Гандзаке (Кировабаде) , фраза «Цавт танем» (ցավդ տանեմ) — это естественный фон жизни, её тёплое дыхание. Буквально она означает: заберу твою боль. Но на деле это было самым простым, постоянным и искренним признанием в любви. Оно звучало повсюду, почти всегда вплеталось вслед за именем и стояло перед любой просьбой.
​С детства я слышала:
— Наира, цавт танем…
— Цавт танем, сделай это…
— Цавт танем, принеси то, пойди туда…
​Человек ещё даже не успевал сформулировать просьбу, но уже этим словом обнимал тебя, забирал любую возможную тревогу и показывал: ты свой, ты дорог, я рядом.
​До своих студенческих лет я никогда не была в Арцахе и ничего не знала о специфике его быта и культуры. Вся моя последующая жизнь — вплоть до 2023 года — оказалась связана с этой землёй. И именно там я впервые услышала новое для себя выражение: «Матахиним» (մատաղ լինեմ / մատաղինիմ) — «пусть я стану твоим жертвоприношением Богу», «я готова стать жертвой ради твоей защиты».
​Сначала для человека со стороны это может прозвучать слишком сурово или даже трагично. Но когда погружаешься в арцахскую жизнь, осознаёшь: «Матахиним» встаёт в один ряд с привычным «Цавт танем». Просто на какой-то иной, более сокровенной высоте.
​Если «Цавт танем» — это ежедневная защита, готовность разделить чужую тяжесть на двоих, забрать твою боль, то «Матахиним» — это абсолютно предельная форма нежности и любви. Это величайшая готовность заслонить собой человека, отдать за него самое ценное, стать его щитом перед судьбой.
​Эти два выражения — два берега одной и той же огромной любви. И где бы мы ни находились, пока звучат эти слова, жива эта самая тихая, жертвенная и бесконечно тёплая забота и любовь, которой нас научили родина и наша история.
​Цавт танем — им Гандзак, матахиним — им Арцах.

ℳℋ

Октябрь...
Дни сменяют друг друга в каком-то бесконечном, глухом ритме. Успеваешь замечать лишь начало месяца и его конец. Изменилось всё, абсолютно всё. Изменился наш мир, рухнули привычные устои, переписались судьбы. Изменилось всё — кроме той глубокой боли и давящей тоски, которые мы молча несём в себе из дня в день. Тоски по Арцаху, по людям, которых мы потеряли навсегда, по нашему дому и по той прежней, настоящей жизни, оставшейся по ту сторону нашей разлуки.
Говорят, время лечит. Но это неправда. Время не лечит ничего. Оно не стирает память, не затягивает раны и не возвращает утраченного. Я не знаю, как там, на небесах, это решается — боль подстраивают под нас или нас под эту боль. Но она врастает глубоко под кожу и становится невидимым, неизменным спутником каждого шага, каждого вдоха.
Эта боль и есть наша память. Она не даёт искренне, до конца оттаять и обрадоваться даже тогда, когда ты смеёшься. Что-то неизбежно тянет назад, не позволяя отдаться моменту, удивиться или почувствовать лёгкость. Кажется, будто любое чувство теперь разрезано пополам: ты живёшь, говоришь, делаешь повседневные дела лишь наполовину, потому что вторую половину души без остатка заполняет эта тоска.
И вот так, разделившись надвое, оставив сердце там, среди родных гор и знакомых улиц, мы и продолжаем жить — наполовину.Наполовину...


ℳℋ

Два символа, одна душа.

Только потеряв привычную защиту, начинаешь по-настоящему понимать, на чём всё это время держался твой мир.
​Пока оставался Арцах, он был главным оплотом и крепостью для всей Армении. Сколько диверсий и ударов отражали на арцахских постах, пока Армения спокойно жила и дышала полной грудью. Арцах принимал на себя всю тяжесть и первенство удара, давая чувствовать за собой прочную опору.
​Но когда этого рубежа не стало, опасность подступила к самому порогу. Враг свободно прошёл через границы, несколько дней безнаказанно блуждал по нашим лесам и спокойно зашёл в мирное село, в жилой дом, к маленьким детям — туда, где его не могло и не должно было быть ни при каких обстоятельствах
​И в этот момент матери пришлось стать единственной защитой для своих детей. Хотя этой бронёй не должна была становиться женщина. Ею должна была быть надёжная и крепко охраняемая граница.

Когда-то я дала себе слово: на моей странице не будет политики. Но то, что происходит сейчас — уже давно не политика. Было время, когда мы и представить себе не могли такой ситуации. Но времена меняются. И сегодня это наша жестокая, безумная реальность, которой нет объяснения и оправдания.
Мать, защищающая детей в собственном доме простым кухонным ножом против вражеского солдата с автоматом — это страшная картина, которая не укладывается в голове.
Этот случай обнажает всю глубину нашей уязвимости. И причина этому — то, что нам пытаются стереть из памяти историю и то, кем на самом деле является наш «сосед». Пока их посты стоят вплотную к нашим сёлам, между мирной жизнью и смертельной угрозой не остаётся никакой защиты.НИКАКОЙ!

УТРОАРЦАХА

Утро в Арцахе было спокойным и тихим...солнце из-за гор поднималось, покрывая золотом землю.Благословенную Землю.Землю,которой нет цены и есть имя- Арцах...Родина!!!!Утро,которое лечит-это утро в Арцахе...утро,которое ты встречаешь Дома!!!!!

Как много надо сил,
чтобы перенести своё бессилие........
Устала...хочу домой...до одури хочу домой.По знакомой дорожке пройти,четыре лесенки вверх,поворот и наш дворик.Закрыть дверь на ключ,сидеть в кругу родных людей.И вспоминать ВСЕ как страшный сон...страшный сон!!! Устала...Такое чувство,будто жизнь поставлена на паузу ,когда ты смотришь в пустоту,а пустота смотрит на тебя...

#хочу_домой

Каким же долгим выдался сентябрь. От хаоса внутри и снаружи кажется, что я медленно схожу с ума. В такие моменты мой взгляд невольно останавливается на знакомом интерфейсе программы на мониторе — пожалуй, единственном уцелевшем фрагменте прошлой жизни. На точно такой же я работала в Степанакерте. Знакомые схемы помогают отключиться от внешнего мира: просто тупо смотрю на экран, цепляясь за эти строчки, как за последнюю точку опоры.
Я закрываюсь в себе и на несколько мгновений замираю в этой иллюзии. Представляю, что я дома. Что не было двадцатого года, не было войны, не было потерь, разрывающего чувства тупика и этой оглушающей боли. Будто ничего из этого не случилось, всё было лишь страшным сном, а вокруг — мой родной коллектив, привычный рабочий шум и прежняя жизнь, где всё понятно, безопасно и на своих местах.
Но открывается дверь. Входит незнакомый человек, начинает говорить на непривычном, неродном диалекте — и происходит болезненное возвращение в настоящее. Этот контраст снова и снова напоминает, как далеко осталась та страница нашей жизни, которая называлась простым, но самым важным словом — Арцах.
Я делаю глубокий вдох не для того, чтобы свернуть горы, а просто чтобы пройти через этот день. А потом — ещё через череду дней, сужая весь мир до одной секунды, до одного вдоха, чтобы просто выжить. Чтобы не потерять себя окончательно в этом непривычном мире, в этом чужом ритме, где в том, что я делаю и говорю, уже с трудом узнаю прежнюю себя.


ℳℋ

За окном дождь — сильный, неистовый ливень с громом и молниями. Точно так же он лил и тогда, когда мы уезжали из Арцаха. Казалось, само небо плакало вместе с нами.
Слёзы от бессилия — особые. Они горячие, тяжёлые, будто льются прямо из самого сердца, когда слова уже больше не способны вместить всю тяжесть происходящего. Дождь за окном способен мгновенно перенести память в тот самый день.Это постоянное напоминание о нашей боли, о нашей потерянной Родине.
И каждый раз, когда за окном непогода, кажется, будто граница между внутренним миром и внешним стирается, а природа начинает отражать ту самую глухую необратимую боль, которую нам пришлось пережить и которую мы сейчас переживаем.

ℳℋ
29.09.26

В этот день в официальных новостях было тихо. Ни верениц чёрных седанов, ни возложений венков, ни речей с трибун. По телевизору как ни в чём не бывало крутили развлекательный концерт — эта радость на экране отзывалась в душе болью и липким стыдом. Те, кто сидит в высоких кабинетах, предпочли пройти мимо этой даты, будто скорбь можно отменить чиновничьим решением.
Но у народной памяти свой календарь. Его не печатают в типографиях — он хранится в сердцах.
На мемориальном кладбище Ераблур, куда весь день съезжались люди со всех уголков страны, не было торжественных церемоний. Люди шли молчаливым потоком. Прижимая ладони к холодным мраморным плитам, они пытались передать хоть немного земного тепла и любви тем, кто смотрит на нас с небес.
Здесь не произносилось громких речей. Была лишь тишина, глубокая благодарность и неземная тоска.
Эта тишина оказалась громче любых официальных заявлений, словно напоминая: правители приходят и уходят, и имена многих история даже не сохранит. А память о наших героях всегда была основой истории армянского народа и навсегда останется в сердцах людей.

ℳℋ

Второй день войны. В голове пульсировала одна мысль: это должно закончиться быстро, мир не позволит такому длиться долго. Все жили этой иллюзией. Встречаясь, мы будто пытались «заразить» друг друга спокойствием: «Скоро всё закончится, не может быть иначе».
Из коротких сводок с передовой доносились тревожные вести: силы были несоразмерны, и вся надежда оставалась лишь на отвагу наших ребят. Город пустел. Те, у кого были дети, спешно уезжали. С трудом уговорив дочь покинуть город, я осталась одна.
Воздушные тревоги не утихали. Мы с соседями спускались в подвал, но усидеть там я не могла — постоянно рвалась наверх. В нашем доме не было надежного укрытия, поэтому приходилось перебегать дорогу к соседнему зданию, где подвалы были глубже. Я металась между домом и убежищем, нигде не находя покоя.
Подвал — дом, дом — подвал... Город нещадно бомбили. И каждый раз, невольно вжимая голову в плечи от грохота взрывов, я думала: если мне здесь, в тылу, так страшно, то каково же им там, на самой передовой?
Дни шли ,пришло тяжелое, холодное осознание: войну никто не остановит. С фронта всё чаще приходили известия о погибших и раненых.
Оставшиеся соседи собрались у меня в квартире на первом этаже. На столе у меня дома всегда лежала Библия. Одна из женщин всю ночь не выпускала Библию из рук, прижимая её к груди. Господи, вера в Тебя придавала сил... У другой моей соседки сын так же, как и у меня, был на фронте. Мы сидели рядышком, плечом к плечу, разделяя этот невыносимый страх и тревогу на двоих.
Вскоре оставаться в квартире стало невозможно. Сын при каждом звонке настаивал: «Ты всё ещё дома? Спустись в убежище!» Чтобы не отвлекать его заботой и мыслями обо мне, я наконец решилась перебраться в подвал окончательно.
Там было темно и тесно. Соорудив из досок подобие лавок,мы сидели, тесно прижавшись друг к другу. Никому не пожелаешь пережить такое: самая страшная, самая невыносимая тревога — это тревога за своего ребенка.
Связь работала с перебоями. В убежище ее не было совсем.Чтобы я не рисковала, выходя на поверхность, сын пообещал звонить каждое утро ровно в шесть. И каждое утро я поднималась из сырого подвала, ловила слабый сигнал и замирала в ожидании этого звонка.
Господи, как же мне было тревожно... И как поразительно собранно и спокойно звучал голос сына на том конце провода!
В первые дни не было ни тени сомнения в том, что мы выстоим. Ни единого. Враг не мог продвинуться ни на метр — мы держались.
Потом...
Сейчас, оглядываясь назад, я знаю: самое страшное на войне — это предательство. Враг — он впереди, его намерения понятны. А предательство своих бьет в спину, крушит опору, разрушает веру.
Война ломает судьбы, оставляя после себя выцветший, черно-белый мир.

ℳℋ

Каждый год 27 сентября в Арцахе замирало само время. Наступала минута молчания, и весь край погружался в священную тишину.
​Это знаменитое кольцо Степанакерта — лишь одна из точек, где в этот миг замирала жизнь. Так останавливались все улицы, площади, города и сёла. Заглушались моторы, прекращалось движение, а люди выходили из машин прямо посреди дороги. В школах дети выходили из классов и молча выстраивались в коридорах.
​Весь Арцах превращался в единое целое — застывший в тишине, наполненный глубоким уважением, скорбью и бесконечной благодарностью. Время словно замирало вместе с нами, давая каждому сердцу возможность произнести молитву в честь героев.
​Вечная память. Помним.

ℳℋ

#Բերձոր_237_ը

Никто и никогда не должен ставить под сомнение отвагу,смелость и профессионализм Армии Обороны Арцаха.Никто и никогда ...Не обесценивайте подвиг тех,кто с небес смотрит на нас и тех,кто с болью в сердце ходит по этой грешной земле...