Тишина в коридоре щелкнула замком, и Минхо отложил телефон. Он никогда не вставал встречать. Так и сейчас, просто повернул голову на звук, прислушиваясь.
Куртка с шумом на вешалку не с первого раза. Сумка — глухо на пол.
И без привычного: «кот, я дома!».
Минхо насторожился.
Шаги Джисона были тяжелыми, шаркающими. Такими, когда человек тащит на своих плечах невидимый груз, и пол под ним будто прогибается, не выдерживая.
Минхо знал эту поступь. Она появлялась не после изматывающих репетиций. После них Джисон падал на кровать и просил еду, смеясь сквозь усталость. Сейчас иначе. Так ходят, когда внутри все рухнуло. Когда сил притворяться не осталось даже на пороге собственного дома.
В комнату он не зашел. Минхо слышал, как хлопнула дверь ванной, как зашумела вода.
Долго. Намного дольше, чем обычно Джисон принимает душ.
Минхо представил, как младший стоит там, под горячими, почти обжигающими струями, просто глядя в одну точку на кафеле.
Как вода стекает по лицу, смешиваясь с солеными каплями, смывая те с щек и унося куда-то в слив. И в такие моменты хочется самому туда же. Куда-то далеко по трубам. Сбежать, раствориться, исчезнуть.
Минхо знал это чувство. Когда расписание выматывает не просто физически, а высасывает тебя целиком, оставляя пустую оболочку. Когда улыбка, наклеенная тысяча и одной маской за кулисами, въедается в кожу так, что под конец дня хочется содрать ее вместе с лицом. Когда сцена, которая всегда была желанной и манящей, становится лишь тем местом, где ты должен, обязан, не имеешь права не блистать.
Минхо знает. И сожалеет. Сожалеет, что не может уберечь от этого Джисона. Он бы правда хотел забрать все его тревоги и боль себе. Справился бы. И за себя, и за него. Даже если бы Джисон отчаянно злился на это. А он бы непременно злился.
Вода стихла лишь через тридцать минут.
Дверь спальни тихо скрипнула. Джисон вошел босиком. Молча, в одних боксерах, мокрые волосы прилипли ко лбу, темные пряди падали на глаза. Даже не вытерся толком. Капли стекали по шее, терялись в ключицах, скатывались по груди.
— Милый? — осторожно позвал Минхо, и в его голосе отразилась вся тревога за человека, которого он любит больше жизни.
Джисон не сказал ни слова. Даже голову не поднял. Просто подошел к кровати со своей стороны, откинул край одеяла и лег. А потом, тоже молча, как слепой котенок, который ищет тепло, пододвинулся и уткнулся лицом Минхо в грудь, зарываясь носом, прижимаясь так доверчиво и отчаянно, будто это было единственным спасением.
Минхо замер на секунду, чувствуя, как разгоряченная душем кожа Джисона касается его собственной, как он сжимается весь, будто желая стать меньше. А потом рука сама собой поднялась и легла Джисону на затылок, на влажные волосы, мягко поглаживая, перебирая пряди. Губы сами коснулись лба в долгом, мягком поцелуе.
— Устал?
Плечи Джисона дернулись. Вместо ответа он мотнул головой как-то неопределенно. Но Минхо умел читать. Особенно между строк. Особенно тишину Джисона.
И да, и нет, и не спрашивай, и пожалуйста, спроси еще, потому что я сам не понимаю, я запутался, я так вымотан, что не могу отличить одно от другого.
Минхо не стал задавать еще вопросы, не стал давить. Просто продолжил гладить по голове, чуть сильнее нажимая пальцами на затылок, массируя, разгоняя напряжение.
— Я здесь, — выдохнул он одними губами куда-то в макушку. — С тобой и для тебя, Хани.
Младший на это только сильнее вжался, дыша горячо и прерывисто Минхо в ключицу. Руки Джисона легли на спину обнимая, сжались крепче, боялся, что если отпустит, то непременно не выдержит. Сломается с оглушительным треском.
#заметки