Золотистые прутья клетки казались холодными, почти ледяными под пальцами Айвы. Она сжала их так сильно, что костяшки побелели, а тонкая кожа на ладонях начала саднить. В комнате пахло дорогим парфюмом, старыми книгами и чем-то неуловимо опасным — запахом его власти.

— Когда ты меня выпустишь? — голос Айвы дрогнул, срываясь на хрип. Она не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах то, что уже знала.

Тяжелые шаги раздались совсем близко. Он остановился прямо за её спиной, и она почувствовала, как воздух вокруг стал густым, почти осязаемым. Его рука легла на прутья клетки, прямо над её пальцами, словно запирая её ещё надежнее.

— Никогда, — его голос был низким, бархатным, обволакивающим, как яд. — Ты навсегда останешься здесь. Птичка.

Айва резко обернулась, вцепившись в прутья уже с другой стороны. Её глаза, полные слез и ярости, встретились с его холодным, непроницаемым взглядом.

— Ты не можешь так со мной поступить! — выкрикнула она, и эхо её голоса неприятно отозвалось в пустой комнате. — У меня есть собственная жизнь! Друзья, работа, планы… Ты не имеешь права!

Он медленно наклонился, сокращая расстояние до минимума. Его дыхание опалило её кожу, заставляя сердце пропустить удар. Он не выглядел злым — он выглядел довольным, как хищник, который наконец-то загнал добычу в угол.

— Могу, — отрезал он, и в этом слове было столько уверенности, что у Айвы перехватило дыхание. — Ты моя. Твоя жизнь — моя. Каждая минута, каждый вдох, каждый взгляд.

Он протянул руку и кончиками пальцев провел по её щеке, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Его прикосновение было собственническим, властным, лишающим воли.

— Маленькая сексуальная куколка, — прошептал он, и его пальцы скользнули к её подбородку, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты будешь сидеть в этой клетке, пока я не решу, что ты достаточно усвоила урок. А до тех пор… ты принадлежишь только мне.

Айва хотела отпрянуть, хотела закричать, но слова застряли в горле. Клетка, которая ещё минуту назад казалась тюрьмой, теперь ощущалась как единственный мир, который у неё остался. И этот мир принадлежал ему.

Он отстранился, напоследок легонько щелкнув по замку, который даже не был заперт на ключ — он знал, что она не посмеет выйти.

— Отдыхай, птичка. Скоро я вернусь.

Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком, оставив Айву в тишине, нарушаемой лишь её собственным сбивчивым дыханием. Она медленно сползла по прутьям на пол, понимая, что он не лгал. Она была его. И выхода не было.

Тишина в комнате стала почти осязаемой, тяжелой, как бархатный занавес. Айва обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая крупной волной пробежала по телу. Холод золотых прутьев теперь казался не просто физическим ощущением, а клеймом, въевшимся в саму её суть.

Она подняла взгляд на массивную дубовую дверь. Замок не был заперт, но эта свобода была страшнее любой цепи. Он знал её лучше, чем она сама: знал, что её страх перед неизвестностью за пределами этой комнаты сильнее, чем жажда побега. Он сломал её волю не силой, а осознанием того, что снаружи её никто не ждет, что он выжег её прошлое, как сорняк, оставив лишь выжженную землю, на которой теперь возвышалась эта клетка.

Айва подползла к краю своего «жилища» и осторожно, почти боязливо, коснулась пальцами холодного металла. В глубине души теплилась крошечная, почти угасшая искра надежды, но она тут же гасла, стоило ей вспомнить его взгляд — спокойный, расчетливый, лишенный даже тени сомнения.

Внезапно в тишине раздался едва уловимый звук — тиканье напольных часов в коридоре. Каждый удар казался ударом молота по её нервам. Она поняла, что считает время не до своего освобождения, а до его возвращения. Это осознание ужаснуло её больше всего. Она начала ждать его. Она начала привыкать к этому запаху парфюма и старых книг, который пропитал её одежду, её волосы, её кожу.