Поэзия арабского мира

Долгоиграющая мысль сделать своего рода антологию легендарного журнала «Ши‘р», который я много лет стараюсь пропагандировать и откуда происходит Адонис и множество других замечательных поэтов. Он начал издаваться в 1957 году и выходил с перерывами примерно десять лет. Но, как часто бывает с журналами, просматривать номер за номером оказывается во многом разочаровывающим: выдающиеся явления у своего истока часто выглядят гораздо менее презентабельно, чем когда они достигают зенита славы. Так обстоит дело и с самым первым номером журнала, который пока находится в работе. Там есть и длинная касыда в классическом размере на нескольких страницах, и патетичная рифмованная пьеса Адониса, напоминающая стихи Андрея Вознесенского, и изящные, но совершенно непонятные диалектные заджали Мишеля Трада, ну и, конечно, переводы из классиков западного модернизма — Лорки и Паунда. Непонятно, нужно ли переводить это все или стоит сделать своего рода дайджест — скорее, конечно, второе, да и непонятно, сколько времени займет этот проект. Одно из первых стихотворений в самом первом номере журнала принадлежит Саади Юсуфу, которого я очень люблю, но который, как многие арабские поэты, написал очень, непозволительно много, а достиг особой пронзительности только после сорока — после того, как целиком перевел на арабский «Листья травы» Уитмена и многому у него научился. А раннее его стихотворение — очень узнаваемый по интонации пример ангажированной поэзии, «аль-ильтизама». Особая интрига еще и в том, что «Ши‘р» вроде бы с ангажированной литературой боролся (вернее, она с ним). Тут есть тонкость — в имени заглавного героя и в топониме. Речь идет о некоем селении в Ираке, где от чрезмерной работы умер пожилой крестьянин Абдулла, но совершенно ясно, что Абдулла — частое имя, значащее, по сути, кто угодно. Так что легкое колебание, что из колорита убрать, а что оставить — здесь для меня сохраняется. (Отдельно тут можно говорить о том, как передавать модернистские вольные, но рифмованные размеры — обещаю обсудить это позднее).
 
Саади Юсуф
(1934—2004)
سعدي يوسف
 
История
 
            Старик-крестьянин из Балад Саламе,
            что в Ираке, упал с пальмы и умер.
 
Вот кто-то умер, и мертвые в Балад Саламе
проходят словно живые в слезном молчаньи,
ведь жители Балад Саламе
так голодают, что даже о смерти совсем забывают.
Давайте же я расскажу, какой эта смерть была:
свет на закате покрылся саваном тьмы,
бледно сверкали своими зрачками старые фонари —
ни звука… и никого… молитвенная тишина:
так ночь всю жизнь выпивает
из сердца того, кто там в тишине умирает.
Сломаны ребра, он в крови умирает один,
его кровь как вино для звезд и равнин,
что так многочисленны, так бесконечно красны.
Ты здесь умер, изранен и брошен, укутан в туман,
ничего кроме пыли и крови не видно твоим глазам.
Всю ночь ты был предоставлен одним лишь ветрам,
утром же кровь твоя муравьев привлекла,
что как финики из Балад Саламе густа.
О ты, упавший, заснувший во время жатвы,
словно Иисус с веточкой пальмы,
без всякого блеска распятый,
такой же великий как ты —
знай же, мертвец, мы его не забыли и не забудем,
нашего Господа, что грехи отпускает людям.

По приглашению художественного пространства «Île Thélème» 28 апреля (в ближайший вторник) в 19.00 я расскажу о поэзии Адониса и о его переводах на русский в цикле «Поэтики земли». Вот небольшая аннотация, в которой читателям этого канала в общем-то и так все известно:

Адонис — один из самых известных арабских поэтов ХХ века и точно самый известный из ныне живущих. В этом году поэту исполняется 96 лет, но он по-прежнему пишет и выступает со своим мнением по самым разным вопросам. Адонис — выдающийся новатор, один из тех, кто последовательно менял образ арабской поэзии, учитывая опыт классической литературы, которая в арабском мире имеет более чем тысячелетнюю историю, и опыт международного модернизма. На стыке традиции и современности он и построил свою уникальную манеру, вовлекающую в свою орбиту и поэзию аббасидского халифата, и суфийские притчи, и сюрреализм, и Уолта Уитмена. В лекции будет прослежен поэтический и жизненный путь Адониса, который, происходя из небольшой деревни рядом с сирийской Латакией, стал одним из самых известных в мире поэтов.

https://ile-theleme.com/poetiki-zemli-adonis

18 апреля мы представим шестой номер журнала «Перевод».

В выпуск вошли переводы с 12 языков: испанского, французского, венгерского, арабского, татарского, филипино, вампис, каннада. Среди публикаций — фрагмент из комедии Карло Гольдони «Мольер», впервые переведенной на русский язык, западноевропейская поэзия XX века, молодые авторы Венгрии, Норвегии и Филиппин, стихи Йолдыз Миннуллиной и интервью с переводчиком английских романов Набокова Андреем Бабиковым.

Традиционная рубрика «Страна номера» посвящена Перу: в ней собраны как классики перуанского модернизма, так и более молодые, но уже получившие известность поэты.

На презентации выступят участники номера — поэты, переводчики, редакторы. Встречу модерируют Наталия Азарова, Юлия Дрейзис и Кирилл Корчагин.

18 апреля, 19:00
Билеты на сайте

В новом номере журнала «Перевод» будет немного арабской поэзии: Сания Салех (سنية صالح, 1935—1985) в переводе Григория Якимова, участника нашего семинара по переводу в НИУ ВШЭ. Помимо того, что эти стихи — живая иллюстрация того, как молодой арабский модернизм был загипнотизировал Сен-Жон Персом и прочей франкофонии, они еще и многое говорят о том, как все бывает биографически переплетено в литературных сообществах. Сестра Сании была женой небезызвестного вам поэта Адониса, а сама она вышла замуж за главного на тот момент поэтического хулигана арабского мира Мухаммада Аль-Магута (хотя ее собственная поэзия гораздо более мирная). Прожила она, к сожалению, совсем не долго, хотя из болезни ее пыталась вытащить даже супруга Хафеза Асада (о вкладе семейства Асадов в литературу, пожалуй, пусть напишет кто-нибудь другой). В журнале стихи как всегда будут опубликованы и в переводе, и в оригинале, а услышать их можно будет на презентации журнала «Перевод», о которой отдельным постом.

Так случилось, что пару дней назад мне удалось поговорить по телефону с Адонисом, и хотя разговор был краткий, под впечатлением от него я до сих пор пребываю. Помимо того, что поговорить с 96-летним большим (огромнейшим!) поэтом это само по себе примечательный опыт, меня посетило ощущение, что это был звонок то ли от Пушкина, то ли от Мандельштама, уж кто больше вам по сердцу. До этого — когда получал права на его книгу — я переписывался с ним через родственников, которые явно хранили патриарха от излишне докучливых визитеров. Ну а тут удалось услышать много теплых слов и поразиться, насколько молод и бодр голос нашего поэта, пусть и звенит в нем иногда металл прожитых лет. Так что напомню читателям этого канала об Адонисе таким вот переводом.

Сегодня день рождения Махмуда Дарвиша — ему бы исполнилось 85 лет, в общем-то до такого возраста поэты в наше время нередко доживают. Вспомним поэта.

Ты забыт, как будто ты не был

Ты забыт, как будто ты не был,
ты забыт как птичья смерть,
как заброшенная церковь забыт,
как ушедшая любовь,
как роза в ночи ты забыт.

Я на пути. Там тот, чьи шаги впереди моих,
кто навязывает свои виденья моим, тот, кто себя
описывал прозой, чтобы возникнуть в рассказе,
или сверкнуть тому, кто придет после него
лирическим следом и озареньем.

Ты забыт, как будто ты не был
ни человеком, ни текстом, забыт.

Мной руководит разум, может быть, это
будет слишком личный рассказ. Лексикон
мной управляет, и я управляю им. Я — его форма,
он — вольное преображение. Но все, что скажу я, сказано.
Для меня будущее впереди прошлого. Я — повелитель эха,
трон мой — эти поля. А след — это исследованье.
Может быть, предки забыли, как описать,
чем я трогаю память и чувство.

Ты забыт, как будто ты не был
ни новостью, ни следом — забыт.

Я на пути, там тот, чьи ступают шаги впереди
моих, кто за мною пойдет к виденьям,
кто у дома стихи прочитает в честь изгнаннических
садов, свободный от трепета перед прошлым,
от моих метафор и моего языка, ведь и вправду
я жив
и свободен,
когда я забыт!

Аль-Баяти — наверное, один из главных предшественников Махмуда Дарвиша в общеарабской перспективе, хотя у них совсем разные жизни: первый — из Ирака, второй из Палестины, первый скитался скорее по собственному желанию, второй — в силу обстоятельств. Да и темперамент у них был почти противоположный: Аль-Баяти часто упрекают в сухости, а следом — в риторичности. Тем не менее, если держать рядом стихи первого и второго, то заметно сходство: почти каждая тема, затронутая Аль-Баяти, а иногда и впервые им разрабатываемая, возникает у Дарвиша, как будто он идет по следам старшего поэта, раскрывая то, что тот наметил, но уже по-своему. И такое возвращение к темам предшественника встречается даже у позднего Дарвиша — в цикле «Одиннадцать звезд», например, он возвращается к теме Андалусии почти в тех же выражениях, что и у старшего поэта.

Абд Аль-Ваха́б Аль-Бая́ти
(1926—1999)
عبد الوهاب البياتي
 
Свет из Гранады
 
1
 
Я свертываюсь эмбрионом, чтобы родиться под каплями дождя, обрушивающегося на арабскую пустыню, но восточный ветер обвивает мою шею: я возвращаю сироту в пещеру Хира́, меня хватает орел, бросает под иным небом, где я свертываюсь снова, но не рождаюсь, прохожу сквозь человеческие поколения, кружусь в одиночестве вокруг Господа и его земных обителей, меня преследует голос скрипки, звучащий в ночи, сотней влюбленных, одержимых огнем рождения, я медлю у порванной дрожащей струны, но музыка уносит меня, я кричу прямо перед финалом, ритм, сопровождаемый человеческим плачем, мчится и затухает, слепая музыка истекает кровью на струны, вместе со мной поднимает руку в тишине финала, ищет что-то потерянное, в одиночестве кружится вокруг Господа, голосом то ли моим, то ли своим кричит, и финал уносит ее на гребне волны, она плачет под небом иной страны, но струны все преследуют меня в тишине зала. Кто из нас рождается сейчас в этой пустыне?
 
2
 
Чью же рану обнажает слепая музыка, твою или мою? Кто из нас истекает кровью на струны? Кто из нас музыкант под арабскими балконами Гранады, плачущий о какой-то любви и какой-то любимой, слоняясь по хмельным переулкам в тревоге о тех, кто уезжает и кто остается, начинает и заканчивает свой путь, прощаясь с башнями Альгамбры, он кружится в одиночестве вокруг Господа и его земных обителей, его преследует голос скрипки. Он не найдет иных струн, мое пение — кристалл, расколотый о землю исхода песней того, кто дал обещание или кому было дано обещанье любви. Почему твоя карета остановилась у моей двери? И лошади ржут под вспышкой внезапной молнии в этой испанской ночи? Почему не выпустил стрелы твой лук в созвездие Близнецов, и мое лицо стало как у сфинкса с его многомудрой улыбкой?
 
3
 
Остается один лишь огонь
и муки поэтов.
 
4
 
Усталый путник коронует женщину косами, обнимает ее и говорит: «Свет любви, речь, тебя делает матерью этот свернувшийся эмбрион, он существует в тебе, для тебя, он родится под каплями дождя, обрушивающегося на арабскую пустыню, но восточный ветер обвивает шею, нагоняет белые облака пыли, и путник на долгие годы сам будто тот эмбрион. Так что же осталось из того, что было разрушено или построено поэтами? И он спрашивает: «Кто из нас проиграл в этой разрушительной любви?».
 
И почему я одержим этими двумя соперниками?
 
«Не построит до́ма тот, у кого нет дома».
 
Но женщина оплакивает свою жизнь в изгнании языком намека, она изменяет, и золотая корона кос падает к ее ногам. А голос скрипки поет в ночи тысячами влюбленных, преследует меня: я медлю у порванной дрожащей струны, но музыка уносит меня, я кричу прямо перед финалом: кто из нас, Гранада, изменил, кто продал муки поэтов и пшеничные колоски бедняков?
 
Кто из нас умер, защищая эти стены?
 
Ритм, сопровождаемый человеческим плачем, мчится и затухает, слепая музыка истекает кровью на струны, вместе со мной поднимает руку в тишине финала, ищет что-то потерянное, в одиночестве кружится вокруг Господа, голосом то ли моим, то ли своим кричит: «Кто из нас изменил другому? Чья же любовь умерла?».
 
5
 
Женщина все плакала в своем бесконечном изгнании и вместе с нею плакал в Альгамбре фонтан.
 
2 июня 1977 года

В бейрутской газете "Аль-ахбар" появился небольшой материал замечательной иорданской писательницы Кафы аль-Зооби (так ее имя пишут русские переводчики) о недавней презентации русской книги Махмуда Дарвиша. Мы познакомились на этом вечере и довольно интересно поговорили в кулуарах: помню вопрос, который в итоге возникает и в этой небольшой статье — с чьими же текстами работать сложнее — Адониса или Дарвиша? И должен признаться, что Адонис, несмотря на свою общепризнанную славу поэта темного, для переводчика в каком-то смысле легче: его темнота и не-до-определенность оказываются таковыми же в любом языке, куда путешествует его поэзия. Не так с Дарвишем: его скачки от глубоко личного к общественному, случайно найденные, на первый взгляд, метафоры, которые нередко развертываются в масштабное полотно длиной в несколько страниц, крайне хрупки: лишнее слово, сбой интонации и смысл утерян навсегда. Надеюсь, что таких сбоев в этой книге не так уж много, но и надеюсь, что вслед за мной придут еще более тонко чувствующие переводчики, для которых слова «Махмуд Дарвиш» — так же, как и для меня — станут паролем.

https://www.al-akhbar.com/news/culture/879602/%D9%85%D8%AD%D9%85%D9%88%D8%AF-%D8%AF%D8%B1%D9%88%D9%8A%D8%B4-%D9%81%D9%8A-%D9%85%D9%88%D8%B3%D9%83%D9%88--%D9%84%D8%A7-%D8%AA%D8%B9%D8%AA%D8%B0%D8%B1-%D8%B9%D9%85%D8%A7-%D9%81%D8%B9%D9%84%D8%AA

Презентация книги Махмуда Дарвиша «Ни за что не извиняйся»

В январе издательство «Эксмо» выпустило сборник стихотворений Махмуда Дарвиша (1941–2008) — одного из самых значительных палестинских поэтов и классиков современной арабской литературы.

Дарвиш активно переводился на русский язык в советские годы, однако за последние тридцать лет это первая книга поэта, изданная на русском языке. Выход сборника «Ни за что не извиняйся» — важное событие для русскоязычного литературного пространства, вновь обращающее наше внимание на поэзию отдалённых регионов.

***

Родина на краю зари:
вскоре
звезды уснут в поэтическом языке,
вскоре
мы попрощаемся с этой долгой дорогой
и спросим: «Откуда начать?»
вскоре
мы скажем чудным горным нарциссам:
«Не сходите с ума от себя — вы уже
не подходите для стихов, лучше смотрите,
там женщины идут по тропе».

В презентации примут участие:

Кирилл Корчагин — поэт, переводчик, филолог. Ведущий научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, шеф-редактор журнала «Перевод». Автор поэтических книг и исследований о современной литературе, соавтор учебника «Поэзия». Составитель и переводчик антологии «Поэзия арабского мира», а также сборника избранных стихов Адониса. Лауреат и член жюри Премии Андрея Белого, лауреат премии журнала «Новый мир».

Елена Гимон — востоковед-арабист, переводчик художественной литературы, преподаватель. Выпускница Института стран Азии и Африки МГУ им. М. В. Ломоносова. Инициатор Всероссийского студенческого конкурса перевода арабской художественной литературы, научный сотрудник Института востоковедения РАН.

Владимир Кошелев (онлайн) — старший редактор отдела классической литературы и поэзии издательства «Эксмо», поэт, куратор независимых издательских проектов, постоянный переводчик журнала «Перевод».

• 11 февраля, 19:00 / фойе Электротеатра
• Вход свободный по регистрации

30.01 в 18:00 приглашаем на разговор о современной иранской поэзии и презентацию последнего выпуска журнала «Перевод»

В 2024 году вышел первый выпуск журнала «Перевод» при поддержке фонда «Île Thélème».

Поэтические материалы «Перевода» представлены в билингвальном формате, а сам журнал выступает местом встречи поэтов, философов и переводчиков, разных культур, языков и поэтик. В работе над номером принимают участие как мэтры русской переводческой школы, так и молодые переводчики и поэты, интересующиеся переводом.

Последний, пятый выпуск представлен переводами с одиннадцати языков, а страной номера является Иран. В номере присутствуют как классики иранской модернистской поэзии, которые не переводились или почти не переводились на русский (Ахмад Шамлу, Форуг Фаррохзад, Махди Ахаван-Салес), так и современные тридцати-сорокалетние поэты.

Послушаем избранные переводы и поговорим об иранской поэзии.

Спикеры: Кирилл Корчагин, Ростислав Русаков, Максим Хатов, Наталья Явлюхина.

Зарегистрироваться на бесплатное мероприятие через TimePad

Вечеринка на соседней улице. Завтра поговорим в "Чехове и ко" об иранской поэзии последних ста лет — и в связи с новым номером "Перевода", который представляет ее довольно подробно, и в связи со сходствами/отличиями с арабским контекстом, которым я занимался пока что более детально

Посмотрите как похож он на молодого Бретона (угадайте где кто)!

Среди поэтов меня интересуют два типа: очевидное крупные фигуры, за каждым поворотом слова или мысли которых можно следить с неослабевающим упорством, и фигуры, на первый взгляд, полузабытые, оставившие от себя не так уж много и часто почти случайного, но благодаря минутному гениальному прозрению предвидевшие, какой поэзия может стать дальше. Одним из таких поэтов для арабского модернизма был Орхан Муяссар (1912—1965), жизнь которого выпала на эпоху, когда к литературным новациям в арабском мире относились еще с большим подозрением. Тем не менее, именно Муяссара одним из главных своих предшественников считал Адонис.

Биография Муяссара начиналась как биография жителя Османской империи, на что указывает и его турецкое имя, и место рождения — Стамбул в последние годы империи. Муяссар никогда не считал себя профессиональным поэтом и, кажется, не дал себе труда изучить систему аруда, но зато был крайне начитан во франкоязычной литературе и ясно понимал, что ведущим направлением в ней был сюрреализм. Главная и единственная книга Муяссара, да и то выпущенная в соавторстве (из 50 стихотворений около половины принадлежит Муяссару, остальные — Али Насиру) — сборник 1947 года под названием «Сюрьяль», выпущенный почти за двадцать лет до того, как сирийские и ливанские поэты 1960-х годов скрестили сюрреализм с ангажированной литературой, но, к сожалению, выпущенный накануне Накбы, после которой надолго стало не до разговоров о сюрреализме и литературном новаторстве. Я никогда не видел этот сборник в физическом виде, довольствуясь гуляющими по сети и антологиям стихами Муяссара, но надеюсь, что рано или поздно мы встретимся с ним.

Социальный портрет поэта: Муяссар не только родился в Стамбуле, но и происходил из знатной османской семьи, которая на момент падения империи растеряла все кроме небольшого участка земли в Алеппо, самом османском из сирийских городов, где в итоге поэт и осел. Хотя до этого он изучал медицину в Американском университете Бейрута, защитил диссертацию по медицине в Университете Чикаго (о связи эндокринных желез с человеческим поведением — разве не сюрреалистическая тема?). Смелые новаторы в арабской литературе часто встречаются среди тех людей, которых мы бы назвали «мажорами». Наш поэт тоже свободно говорил по-английски, французски и турецки, и хотя в нем самом смешались разные народы, он поддерживал программу Антуна Сааде с его великой Сирией и программой культурного и политического возрождения региона. Дом поэта в Алеппо был местом встреч для многих тогдашних интеллектуалов, а сам поэт прожил довольно спокойную и не особо насыщенную внешними событиями жизнь, получив престижный пост в министерстве связи.

Но интересно, что в своей интерпретации сюрреализма Муяссар впервые в истории арабской литературы совершил тот ход, который так понравился Адонису и в дальнейшем часто повторялся в защите любого новаторства. Заочно споря с Андре Бретоном, который подчеркивал непохожесть сюрреализма на все другие виды литературы, Муяссар — рассматривавший все явления культуры сквозь призму психологии — утверждал, что сюрреалистическая поэзия не так уж сильно отличается от поэзии классической, причем не только европейской, но и арабской. Самый яркий тезис: Бретон отличается от Ахмеда Шауки только тем, что Бретон пишет короче! А еще привычной арабской культуре близок сюрреалистический интерес к снам — как к тому, что проясняет бессознательную структуру нашего опыта. Пожалуй, именно о снах Муяссар чаще всего и пишет. Именно два таких стихотворения я выбрал сегодня для канала.

Орхан Муяссар
(1912, Стамбул — 1965, Алеппо)
أورخان ميسّر

Фантазия

Ты сжевал свою жизнь до красок и рамы,
ты начал жевать свою тень,
тень, что вытекла из рамы и свернулась клубком,
дырявый шатер, разбитый фантазией по пути твоих ног,
чтобы явился тебе он новым сияньем вселенной.


Бдение

Здесь, на дне моего бокала, неисчислимы виде́ния — виде́ния, которыми играет пустота бокала: иногда это прозрачные похороны, где воют горести ампутированного времени, а вокруг буянят остатки молитв, изрыгаемых бальзамно и липко на стены храмов, усердна зевота их дочерей.
Однако блудные вздохи, что бродят в пустоте бокала, лихорадочно кружатся, расплавлены тем вчера, которым я был, и тем завтра, которое я проживаю, и тем днем, который все бродит наощупь во тьме с одной ногой и половиной глаза.
Все это расплавилось в формовку красоты, источающую тысячу и один цвет, так что стало как будто мной и дном бокала, и вчера, и завтра, и сегодня, рассеянный залп для грезы, не знающей о заре, и бдение, не познающее бдение!

Обычно не отсылаю из этого канала к внешним сюжетам, но тут хороший повод и, наверное, интересный для подписчиков. 4 февраля в концертном зале им. П. И. Чайковского пройдет концерт «Душа Андалусии» испанского ансамбля «Al Firdaus» в рамках VII Зимнего международного фестиваля искусств Юрия Башмета. «Al Firdaus», который базируется в Испании, но занимается тем, что пытается реконструировать старую арабскую музыку Андалусии — выразить старую душу Гранады, где живут участники ансамбля. Не надо говорить, насколько важно для нашего поэтического сюжета все, что связано с Гранадой. А самое, наверное, интересное, что в их репертуаре есть песни на альхамьядо — том кастильском языке, записанном арабским письмом, который какое-то время сохраняли мориски, потомки испанских арабов. Понятно, что такая музыкальная реконструкция за давностью лет может быть условной, но проект сам по себе достоин всяческого внимания.

В сентябре в Центре Вознесенского мы с Максимом Алонцевым и Кристиной Осиповой говорили о разных переводах, а я — об Уолте Уитмене и как его читали в арабском мире. Теперь есть видео: об Уитмене там с 23 минуты.

https://vk.com/video-187876568_456239456