🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠
🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹🌹
➡️ 𝓜𝓲𝓪 𝓚𝓮𝓻𝓻𝔂 ⬅️
Part 8

Кристофер 🤩

Я был рад, что Мия все же проснулась; она спала более суток! Возмутительно! С ней я обязательно проведу беседу о правильном режиме сна, но не сейчас, не пока она больна.

Отправив ее в комнату, я подошел к холодильнику и открыл дверцу, посмотреть, что там есть. К счастью, еще утром я все приготовил для нее — завтрак, поданный на подносе.

Вытащив из холодильника кашу, я поставил ее греться в микроволновую печь. Пока каша готовилась, я взял круассаны и нарезал багет, то же самое повторил с фруктами, раскладывая их в разные тарелки.

Пока микроволновая печь еще работала, я взял сок из холодильника и налил в стакан. Затем руки начали упаковывать все на поднос, который я собирался нести моей девочке: хлеб, круассан, кашу и хлопья, а также фрукты, а в другую тарелочку слегка положил джема и меда, не зная, что выберет Мия. А как только микроволновка закончила работу, было понятно, что каша разогрета, и я добавил эту тарелочку к остальному.

Зайдя в комнату, я увидел, что она с кем-то разговаривает по телефону. Не дай бог, это парень. В моих глазах вспыхнула ревность, но я ничего не сказал. Лишь молча поставил поднос на тумбочку и отобрал у Мии телефон, от чего та начала возмущаться.

— Получишь позже.

Она лежала, укутанная в мое одеяло, забравшись в него почти с головой, оставив снаружи лишь бледное, еще не оправившееся от болезни личико. Температура спала только вчера, но слабость висела на ней тяжелым саваном.

Я сел на край широкой кровати, поставив поднос себе на колени — с кашей, фруктами и хлебом. Воздух был густой, теплый, пропахший лекарствами, ее теплым, сонным запахом и дымом березовых поленьев.

— Мия, — сказал я тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие. — Тебе нужно поесть.

Она медленно открыла глаза. Большие, чуть затуманенные жаром карие глаза уставились на меня. В них не было испуга, только усталое понимание и глубокая, бездонная благодарность.

Мия кивнула и попыталась приподняться на локтях. Одеяло сползло, обнажив ее хрупкие плечи в тонкой майке. Я отставил поднос, помог ей устроиться повыше, поправляя подушки.

Мои пальцы случайно коснулись ее кожи — она была горячей, но уже не обжигающей, а той внутренней теплотой, что остается после бури.

Я снова взял поднос и поставил его ей на колени. Она послушно взяла ложку, но рука дрогнула, и несколько капель каши упало на одеяло. Я не сдержал легкого, нервного смешка, взял ложку из ее слабых пальцев.

— Давай я.

Мия не сопротивлялась. Ее покорность, эта детская беспомощность, расковыривала во мне что-то древнее и первобытное. Я кормил ее медленно, следя, чтобы каждый глоток был не слишком горячим.

Она ела без аппетита, механически; ее взгляд скользил по моим рукам, лицу, губам, потом снова уходил в сторону, в танцующие тени на стене. В комнате сгущалась та особая, звонкая интимность, которая возникает между людьми, когда один из них болен, а другой ухаживает. Стираются границы, исчезают условности. Остается лишь голое, уязвимое доверие.

Когда она съела почти все и отпила сок, я убрал поднос на тумбочку. Мия снова скользнула под одеяло, уткнувшись подбородком в его край, и смотрела на меня.

Ее губы... Они были бледными, сухими, чуть обветренными у уголков. На нижней виднелась тонкая трещинка, место, которое так и хотелось заделать, увлажнить, сгладить.

Я смотрел на эти губы, и все внутри меня сжималось в тугой, болезненный узел. Разум кричал, что она слаба, что она только что болела, что это неправильно, нечестно — пользоваться ее беспомощностью. Но тело, каждый нерв, каждый мускул тянулся к ней с непреодолимой силой.

Не думая, быстрым движением, который был сильнее всякой логики, я поднял руку. Кончиками пальцев я коснулся ее щеки.

Кожа под пальцами была шелковистой и невероятно горячей, как лепесток, опаленный солнцем. Мия не отстранилась. Не моргнула. Ее глаза лишь расширились, в них промелькнул какой-то внутренний свет, вспышка понимания.

Я наклонился сверху над девушкой и хмыкнул, наблюдая за ее непонимающей реакцией.