Философия и власть в России

Непосредственность, интуитивность русской мысли, кажется, прямо вытекает из топоса нашей культуры, который, как отмечает Андрей, особенно благоприятствовал становлению анархизма. Только, на мой взгляд, анархизм является лишь одним из следствий нашего топоса – наряду с мессианством, с интуитивизмом, космизмом и т.д. – а не базовой чертой русской мысли. 

Важно, что в топосе нашей культуры человек свободен, но не как гражданин и даже не как элемент социальной системы (она почти всегда была слишком лабильна и неустойчива), а как живое существо. А значит, он познает реальность прежде всего не через призму дискурса и социальных условностей, а через призму... быта и индивидуального "ощущения" жизни. Парадоксально, но, по всей видимости, логика биополитики (в трактовке Агамбена) плохо укладывается в топос России, несмотря на жесткую иерархию власти: именно потому, что исключение человека из политической или социальной жизни в нашем контексте не означает смерти или исключения из сообщества людей (зачастую напротив: «глубокая» включенность в структуры власти и общества оказывается гибельной, здесь можно вспомнить классическую литературу). Общество как социальные и политические институты, опирающиеся на верховенство права, – здесь не единственная форма упорядоченной жизни: всегда существовали общины, например, монашеские или деревенские, устроенные по другим законам. Если смотреть шире, такую форму свободы делает возможной «необязательность» гражданских законов, приоритет личной власти (и воли) над законом. Отсюда, из этой специфики власти и вырастают, кажется, анархистские учения – и не только: но и упомянутый интуитивизм, космизм и идеи всеединства. 

И отсюда же – привычка русской культуры и философии к «самоотрицанию», о которой тоже пишет Андрей (и которую трагически-остро выразил поэт Г. Иванов): самоотрицание, кажется, знаменует собой полное торжество воли над разумом. Оно является изнанкой абсолютного самоутверждения суверена, который и самоутверждается только потому, что только так (посредством воли) может узнать себя – и установить границы своей власти. Так же и философ легко может отрицать себя и «свое»: ведь и за утверждением, и за отрицанием стоит чистая воля, которую не ограничивает ни разум, ни закон. Поэтому, как самоутверждение, так и самоотрицание – формы самопознания в условиях разреженного социально-исторического бытия. 

Это значит, что даже когда русская культура и философия отрицает себя, она продолжает существовать вопреки себе. Усилием воли она не уничтожает себя, а утверждает особый – неуловимый – способ своего бытия. Это самоотрицание есть как бы апофатическая идентичность – «мы есть так, словно нас нет». Такая форма существования свойственна призракам и духам. Они ускользают от взгляда, их проявления непредсказуемы, они лишены определенной формы. В этом смысле самоотрицание и неуловимость русской философии – возможно, признак не ее слабости, а силы: способности преодолевать любые границы, отбрасывать косные идеи ради новых, подобно Протею, обретать новые и новые формы. В этом смысле философия в нашем культурном пространстве всегда «только начинается»: сама ее традиция – не «строительные леса» для новых систем, а источник вдохновения, который по-новому будем переосмыслять мы и мыслители после нас.  

Смысл идей Бердяева, Франка или Лосева сохраняется не столько внутри философского дискурса, сколько в особом пространстве совместного бытия людей – у которых нет ничего «своего» по праву и которые –именно поэтому – легко могут считать своим всё многообразие бытия. Природа лежит вне сферы права. Ее закон «не писан». Поэтому полнота бытия является нашей не по праву, но по родству, которое мы можем ощущать со Вселенной – и признать его можно лишь свободно, по своей воле. 

#русская_философия #анархизм #интуитивизм #власть