Записки о Средневековье / Notatki o Średniowieczu / Medieval Notes

Во всей Каролингской империи дворянство, в смысле аристократии, состояло из крупных землевладельцев, занимавших вместе с тем высокие должности при дворе и управлявших графствами, причем оно не представляло собой вполне замкнутого сословия и еще не получило определенного значения в государственно- правовом отношении. Понятие "благородный" приближалось к понятию "свободный". Вместе с тем это понятие теряло свой вес и значение по мере того, как оно все более расходилось с понятием "воин", так как, с одной стороны, в военное сословие входило все большее число несвободных и с другой - многие свободные, покидая военное сословие, превращались в крестьян. До XI в. как свободное, так и несвободное военное сословие романских и германских стран мы должны представлять себе как слой населения, стоящий на невысокой социально-экономической ступени, живущий в таких же условиях, как и остальная масса горожан и крестьян. Часть их находится в непосредственном распоряжении своего сеньора при дворах королей, герцогов, графов, епископов, аббатов или составляет гарнизоны бургов; другая часть, получив в лен небольшие земельные участки, занимается сельским хозяйством.

Литературные источники тех времен отражают эти отношения тем, что не только говорят о военном или рейтарском сословии в целом (militaris ordo, equestris ordo), но отличают рядовых воинов (gregarii milites) от благородных (primi milites) и упоминают даже воинов первого, второго и третьего разрядов.

Однако, все эти обозначения не были ни техническими терминами, ни отражением правовых понятий; нельзя даже предположить, что низшая категория воинов охватывала просто несвободных; вернее, наоборот - в состав низшей категории входили и свободные, точно так же, как, с другой стороны, несвободные, продолжая оставаться несвободными, могли достигнуть более высокого социального положения и передать его потомству.

Эти многочисленные выходцы из низшего военного сословия постепенно приближаются по положению к настоящей аристократии того времени. Норманны, завоевавшие Англию, Южную Италию и Сицилию, по крови были не сплошь северянами, а дружинниками самого различного происхождения, которые примкнули к норманнскому ядру. Распространение владычества немецких королей на Италию давало многим немецким рыцарям возможность достигнуть более высокого положения и приобрести поместья.

Беспрестанное продвижение германской колонизации к востоку создавало все более широкую почву для возникновения новых знатных родов. Французы поставляли самый значительный контингент для крестовых походов, которые одновременно являлись и колонизационным движением. Испанцы на своем полуострове продвигаются и вытесняют мавров.
Свидетельством того, что число рыцарей, владевших более крупными поместьями, первоначально было весьма незначительным, служит нам то обстоятельство, что и в настоящее время в древнегерманских областях Германии насчитывается лишь небольшое число дворянских имений: главная их масса расположена в колониальной области, к востоку от Эльбы.

Дальнейшая экспансия, в которой принимает участие западное рыцарство, повышает также и его социальное положение, и мы замечаем, как социальные различия, известные нам до тех пор в качестве фактических, начинают фиксироваться юридически; расплывчатые до тех пор границы сословий определяются твердыми линиями; сначала высшее дворянство, а затем (начиная с XII в. и до конца средневековья) и низшее становится строго замкнутым сословием.

Записки о Средневековье

Особенности оформления феодальных отношений в средневековой Франции

Францию часто называют страной классического феодализма, подчеркивая тем самым законченность и выраженность его форм. Это определение, однако, приложимо лишь к северной и центральной частям страны, где синтез римских и варварских начал получил наиболее полное воплощение. Там же сложились и наиболее благоприятные условия для развития земледелия, в первую очередь зернового хозяйства. Территорию в бассейне рек Сены и Луары, в районах Парижа и Орлеана отличали благоприятные географические условия - наличие плодородных земель, рек и сухопутных дорог, относительно высокая плотность населения. К концу XI в. слой феодалов численно вырос и распался на несколько групп. От крупных сеньоров, нередко восходящих к потомкам каролингской знати, отделились многочисленные боковые ветви, образовавшие значительную группу средних феодалов. Количественно преобладали мелкие феодалы, выходцы из слуг и вассалов короля и светских магнатов. Другим важным источником пополнения низших слоев феодалов были выходцы из сельской общины, ставшие воинами-профессионалами.

Уже в XI в. слой феодалов полностью отделился от других слоев, некогда питавших его истоки, и превратился в замкнутую привилегированную группу, принадлежность к которой определялась рождением. Феодалы монополизировали к этому времени практически всю собственность на землю, что отразила господствующая в обществе правовая норма 'нет земли без сеньора'. Аллоды общинников составляли исключение даже на юге, где их было больше, чем на севере. Под власть сеньоров попали общинные угодья, использование которых для зависимых крестьян теперь было связано с уплатой определенных повинностей. Оформились баналитетные права сеньоров: монополия на печь, виноградный пресс и мельницу, которые раньше были коллективной собственностью общины.

Важным показателем завершенности процесса оформления феодального слоя являлась сложившаяся в его среде последовательная иерархия - от низших групп 'однощитных' рыцарей, не имевших вассалов, через 3-4 промежуточные ступени более состоятельных феодалов - к властителям значительных территорий: герцогам Нормандии, Бретани, Бургундии, Аквитании, графам Шампани. Иерархию французских феодалов отличала правовая норма: 'Вассал моего вассала не мой вассал'. Она охраняла привилегии магнатов от посягательств центральной власти, обеспечивая вместе с тем внутреннюю сплоченность этого слоя.

Реализовав монополию на землю, феодалы во Франции приобрели значительную политическую власть. Благодаря широко развитой практике субинфеодации, т.е. передачи сеньорами части своей земли вассалам, политические прерогативы распределились в среде феодалов преимущественно в зависимости от размеров и статуса их земельных владений. Главной политической прерогативой являлось право судопроизводства, судебные штрафы от которого служили важным дополнительным источником сеньориальных доходов. Крупные феодалы могли обладать правом высшей юстиции. В целом процесс оформления господствующего слоя во Франции прошел быстрее, чем во многих других странах Западной Европы, и отличался большей законченностью.

Формирование феодально зависимого крестьянства происходило медленнее, но также завершилось в XI в. Основной категорией крестьян в XI в. являлись сервы, находившиеся в поземельной и в личной зависимости. Для многих групп крестьянства, однако, отсутствовало обязательное прикрепление к земле.

Записки о Средневековье

В тот момент, когда западный христианский мир достиг апогея своего развития, готовился бросить вызов кризису и пойти на глубокие преобразования, мог бы возникнуть вопрос, каким организующим началам и каким силам предстояло прийти на смену феодализму, еще сильному в социально-экономическом отношении, но приходящему в упадок в политическом. Можно было бы подумать о городах, все более процветавших и излучавших беспримерное культурное влияние, познавших наряду с экономическими, художественными, интеллектуальными и политическими успехами также и военные триумфы. Наиболее ранний из последних относится к 1176 г., когда города Северной Италии нанесли Фридриху Барбароссе поражение у Леньяно, ошеломившее феодальный мир. А в 1302 г. близ Куртре пехотинцы фламандских городов разбили наголову цвет французского рыцарства, собрав затем пятьсот золотых шпор, давших название битве. Именно Генуе, Флоренции, Милану, Сиене, Венеции, Барселоне, Брюгге, Генту, Ипру, Бремену, Гамбургу, Любеку должно было, казалось, принадлежать будущее. И тем не менее новая Европа созидалась вокруг не городов, а государств.

Экономическая база городов была недостаточной для политической мощи первого порядка и даже для экономической деятельности широкого размаха. По мере того как крупная торговля переставала ограничиваться предметами роскоши, но стала заниматься также и такими товарами, как зерно, городские центры все менее удовлетворяли ее своими размерами. Уже с конца XIII в. города держались или за счет конфедераций, и это было ганзейское решение проблемы, или же благодаря собиранию вокруг себя сельской округи, и это было фламандское решение проблемы (Брюгге и Гент своей силой были столь же обязаны этой округе, сколь и дальней торговле), но более всего — итальянское: города Лигурии, Ломбардии, Тосканы, Венецианской области и Умбрии окружали себя насущно необходимыми для них «contado». Наиболее урбанизированный из всех город, Сиена, где банковское дело уже в XIII в. пережило свои самые славные времена, эту потребность города в деревне хорошо выразил с помощью искусства. На фресках муниципального дворца, где Амброджо Лоренцетти изобразил между 1337 и 1339 гг. во славу горожанам Доброе и Дурное Управление, город, хотя и окруженный стенами, ощетинившийся высокими башнями и постройками, не отделен от своей округи, необходимого для него «contado». Венеция продлевала себя за счет «Terra Ferma». Возможно, все это нелегко было уловить в конце XIII в. Но время островков, небольших поселений и малых социальных ячеек готово было пройти, как и время феодализма. Наступал другой тип организации пространства: территориальное государство. Проницательные люди той эпохи ощущали эту реалию в ее демографическом проявлении. Пьер Дюбуа полагал, что король Франции — наиболее могущественный государь христианского мира, поскольку у него больше всего подданных, и Марсилий Падуанский представлял народонаселение одной из главных опор новых государств. Но большое население может существовать лишь на обширном пространстве, и прогресс начал требовать объединения отнюдь не малых территорий.

Записки о Средневековье

Атака на Линдисфарн

Начало 793 г. в англосаксонском королевстве Нортумбрия ознаменовалось странными явлениями: мощные вспышки молний и огненные драконы, летящие по небу, повергли людей в ужас. За этим последовал голод. В столице Нортумбрии, Йорке, на северную часть собора Святого Петра из ясного неба пролился кровавый дождь. Несомненно, это был знак, предвещающий приход каких-то страшных бедствий с севера. И 8 июня жуткие знамения оправдались: норманны разграбили славный и богатый нортумбрийский монастырь на острове Линдисфарн. Выдающийся нортумбрийский ученый Алкуин (около 735–804 гг.) вскоре после нападения высказал свое потрясение и боль в письме:

«Мы и наши отцы жили на этой благословенной земле без малого три с половиной века, и доныне в Британии не видели таких зверств, какие мы терпим нынче от рук язычников. Кто мог хотя бы помыслить такое бесчинство? Храм Святого Кутберта – главная святыня Британии – залит кровью служителей Господа, лишен всей утвари, отдан на разграбление поганым… Кто этого не убоится?»

Если кто и не убоялся, тому скоро предстояло убояться, потому что это было только начало.

Низменный и по большей части покрытый песчаными дюнами остров Линдисфарн лежит в Северном море меньше чем в 2 км от материка, с которым дважды в день на несколько часов в отлив соединяется песчаными банками. Сегодня Линдисфарн кажется труднодоступным, особенно в прилив, когда туристы не могут попасть туда, но отсюда всего лишь 8 км морем до замка Бамборо, одного из главных оплотов нортумбрийских королей. Именно ради близости к королевской резиденции ирландский монах Айдан основал здесь в 635 г. монастырь и епископский престол для дальнейшей евангелизации англов Нортумбрии, еще не оставивших язычества. Айдан умер в 651 г., его похоронили в Линдисфарне и вскоре причислили к лику святых. Следующих восемь епископов Линдисфарна тоже канонизировали – настоящий конвейер, – а самым знаменитым из них был святой Кутберт (умер в 687 г.), столь кроткий человек, что вроде бы дружил даже с местными выдрами.

В средневековой Европе монастыри были главными центрами образования и книгоиздания, и в знаменитом линдисфарнском скриптории монахи теряли зрение, создавая столь затейливо иллюстрированные манускрипты, что последующие поколения считали их работой ангелов. Из всех монастырей Британии поспорить в святости с Линдисфарном могла только шотландская обитель на острове Айона. Главными сокровищами и источником святости Линдисфарна служили останки многочисленных местных святых. Короли, нуждавшиеся в расположении небесных сил и молитвах (как за народ, так и за их собственные, как правило довольно грешные, души), щедро одаривали монастыри землей. Паломники, пришедшие за чудесным исцелением и духовным подвигом, жертвовали скромнее. Приобретая духовный авторитет, Линдисфарн богател. Богатство служило к вящей Божьей славе: шелковые облачения священников, золотые и серебряные сосуды для причастия, епископские посохи, распятия, ковчежцы и книжные обложки, инкрустированные драгоценными камнями. Монастыри неизбежно привлекали купцов и ремесленников, удовлетворявших потребности монахов в продовольствии, одежде, пергаменте для книг и драгоценных предметах для украшения обителей. И все это никак не охранялось. Неудивительно, что в монастырях викинги видели лакомую добычу. И возможно, самым ценным трофеем были многочисленные здоровые и упитанные безоружные монахи, за которых, без сомнения, можно было взять хорошую цену на невольничьем рынке.

Записки о Средневековье

В одном старинном франкском народном праве указана детальная расценка оружия и скота; если сопоставить эти цифры и выразить стоимость спряжения в единицах скота, то получится следующая таблица

-Шлем 6 коров
-Латы 12 "
-Меч с ножнами 7 "
-Копье и щит 2 "
-Понож и (Beinschienen) 6 "
-Боевой конь 12 "

Таким образом, снаряжение одного лишь бойца равнялось стоимости 45 коров или - так как 3 коровы равноценны были 1 кобылице - 15 кобылицам, стоимости крупного скота целой деревни. Сюда надо добавить еще продовольствие, повозку с упряжной лошадью или вьючное животное для перевозки этого продовольствия и конюха при животном.

Записки о Средневековье

Борьба городов с феодальными сеньорами и складывание городского самоуправления

Средневековый город возникал на земле феодала и поэтому должен был ему подчиняться. Большинство горожан первоначально составляли несвободные министериалы (служилые люди сеньора), крестьяне, издавна жившие на этом месте, иногда бежавшие от своих прежних господ либо отпущенные 'ими на оброк. При этом они нередко оказывались в личной зависимости от сеньора города. В руках последнего сосредоточивалась вся городская власть, город становился как бы его коллективным вассалом или держателем. Феодал был заинтересован в возникновении городов на своей земле, так как городские промыслы и торговля давали ему немалый доход.

Бывшие крестьяне приносили с собой в города обычаи и навыки общинного устройства, которые оказали заметное влияние на организацию городского управления. Со временем она, однако, все более принимала формы, соответствующие особенностям и потребностям городской жизни.

Стремление феодалов извлечь из города как можно больше доходов неизбежно привело к коммунальному движению: так принято называть борьбу между городами и сеньорами.

относительно высокий уровень товарно-денежных отношений, развитие простого товарного уклада стали подрывать натурально-хозяйственную экономику. Такая перестройка аграрной экономики, организации жизни деревни была сопряжена с рядом трудностей, особенно для феодалов; нехваткой рабочих рук (в том числе держателей), запустением части пашенных земель, падением доходности многих владений.

Если эти явления и можно расценивать как 'аграрный кризис' (В. Абель), то только имея в виду аграрный строй классического феодализма - старую вотчинную систему. Сложно видеть в этих явлениях общую 'хозяйственную депрессию' (М. Постан) и тем более вообще 'кризис феодализма' (Р. Хилтон и др.). Нельзя согласиться и с тем, что причиной кризиса были лишь 'естественные' факторы (хотя они и сыграли важную роль): убыль населения в результате эпидемии чумы, прокатившейся по Европе в середине XIV в., оскудение почв, ухудшение климата. Во-первых, явления упадка в аграрном хозяйстве не были повсеместными, их не было в Нидерландах, в странах Пиренейского полуострова; в ряде других областей Европы они были выражены слабо. Во-вторых, эти явления во многих странах сосуществовали с заметными успехами крестьянского хозяйства, не говоря о городском производстве и торговле, особенно в XV в.

Изменения, происходившие в деревне Западной Европы XIV- XV вв., представляли собой дальнейшую ступень эволюции феодального строя в условиях и под воздействием возросшей роли товарного хозяйства. Действительный кризис феодализма как социальной системы в целом даже в наиболее передовых странах Европы наступил много позднее - в XVI или даже XVII вв.

Таким образом, города, горожане не только держали ведущие позиции в области средневековой торговли и ремесел, мореплавания, создания многообразных связей и общностей нового типа. Они оказывали повсеместно большое, хотя очень различное в разных странах, влияние на аграрный строй, на положение крестьян и феодалов, на развитие феодального государства. Велика была роль городов, городского сословия также в развитии средневековой культуры, прогрессу которой в X-XV вв. они значительно способствовали.

Записки о Средневековье

Были ли викинги безрассудны в бою?
Ч.2

Сознание конечности всего, даже богов и посмертной жизни, формировало у скандинавов фаталистический взгляд на жизнь и безразличие к смерти. Считалось, что воин должен встречать ее пожатием плеч и мрачной усмешкой, чтобы показать, что он сохранил самообладание и не поддается страху. Жизнь не стоила того, чтобы за нее особенно цепляться, и, если выпало погибнуть, ты все равно не мог ничего с этим поделать.

Язычники-скандинавы верили, что при рождении каждого человека присутствуют норны – женские божества, определяющие его судьбу. Предуказание судьбы выглядело как сучение пряжи или нанесение зарубок на дерево, и раз указанную судьбу изменить было невозможно. Норны были высшей силой во Вселенной, и даже боги не смели оспаривать их приговор. В иных культурах подобные воззрения могут воспитывать апатию. В Скандинавии, однако, они питали дух авантюризма и предприимчивости, без которых никогда не случилось бы эпохи викингов. Добрую или злую, норны предписывали судьбу человека, но они не могли предписать, как он примет свою участь. Человек мог осторожничать и избегать малейшей опасности, но это не уберегало от рока: в назначенный час он умирал, в уютной ли постели или в гуще сражения. Человек, понимавший и принимавший такую картину мира, сознавал, что, идя на риск, мало что теряет. Смерть приходит к каждому, а все, что остается от человека, – это слава, которая, таким образом, куда важнее жизни. Когда викинг насмерть стоял за своего господина и товарищей, он делал это не потому, что хотел попасть в Вальгаллу, а чтобы оградить свою честь от малейших подозрений в трусости. Человек без чести становился «нидингом», в буквальном смысле никем, его забывали – и поделом – даже родные. Тот, кто не рисковал ничем, достигал меньше, чем ничего. Лучше было проявлять храбрость и стяжать славу, богатство и почести дальними опасными походами и подвигами на поле брани. Тогда можно было умереть спокойно, зная, что и в следующих поколениях скальды (придворные поэты) будут петь тебе хвалу за пиршественным столом: вот единственная несомненная посмертная жизнь, на какую стоило надеяться.

Записки о Средневековье

Были ли викинги безрассудны в бою?
Ч.1

Происхождение Вальгаллы не означало, что викинги были безрассудны в бою. Да, оно могло утешить воина, встретившего на поле боя смерть, но чего викинги хотели на самом деле, так это жить и пользоваться плодами победы. Только для берсерков, фанатичных приверженцев Одина, гибель в сражении бывала действительно желанна. Перед боем берсерки, воя и кусая щит, вводили себя в яростное исступление (berserksgangr, что означает «становиться берсерком»), в котором становились нечувствительны к боли и ранам. Берсерки не носили доспехов, и такое пренебрежение собственной безопасностью устрашало противника, однако большинство из них неизбежно находили свою смерть, которой так жаждали.
За исключением Вальгаллы, в остальном скандинавские представления о загробной жизни были довольно туманными и мрачными. Распространенная практика погребения вместе с умершим даров и принесенных в жертву животных и даже рабов подсказывает, что скандинавы представляли загробную жизнь похожей на земную, вплоть до сохранения социальных различий, и что умершие для них оставались рядом, некими призрачными сущностями, обитающими в могилах. Наряду с этим бытовало поверье, что умершие от болезни и старости, то есть почти все, попадают в наполненный ледяным туманом Нифльхейм, где их ждет безрадостное посмертие и дележ скудной снеди, раздаваемой разлагающейся богиней Хель. Души незамужних дев забирала Фрейя, которая помещала их в своем дворце Фолькванге: Один разрешил ей забирать туда же часть его воинов, чтобы девы не скучали в одиночестве. Души утопленников собирала Ран и доставляла на остров Хлеси во дворец своего мужа, бога моря Эгира. Проводившим загробную жизнь у Эгира повезло по крайней мере в том, что среди богов он был лучшим пивоваром.

Возможно, как следствие христианского влияния в эпоху викингов в скандинавском язычестве возникла концепция посмертного воздаяния, хотя в виде судилища без судьи. Души праведных попадали в Гимле, дворец с золотой крышей в Асгарде, или в другой гостеприимный чертог, Синдри, на горе Нидафьёль в подземном царстве.

Клятвопреступники и убийцы принимали заслуженные страдания в Настрандире, страшном дворце в Нифльхейме, построенном из переплетающихся змей, каплющих ядом. Самые черные души низвергались в Хвергельмир, колодец в подземном царстве, где их пожирал дракон Нидхёгг, трупоядец. Для большинства людей варианты посмертного жребия не обещали ничего такого, что было бы лучше их земного существования: даже самым славным воинам предстояло сгинуть в битве, которой им не суждено было выиграть, так что разумнее всего было жить сегодняшним днем.

Записки о Средневековье

Население и внешний вид средневековых городов

Основное население городов составляли люди, занятые в сфере производства и обращения товаров: различные торговцы и ремесленники (сами же сбывавшие свой товар), огородники, промысловики. Значительные группы людей были заняты продажей услуг, в том числе обслуживанием рынка: матросы, возчики и носильщики, трактирщики и содержатели постоялых дворов, слуги, цирюльники. Наиболее представительной частью горожан были профессиональные торговцы из местных жителей и их верхушка - купцы. В отличие от немногочисленных странствующих купцов раннего средневековья они занимались и внешней, и внутренней торговлей и составляли особый общественный слой, заметный по численности и влиянию. Выделение купеческой деятельности, формирование особого слоя занятых ею лиц было новым и важным шагом в общественном разделении труда.

В крупных городах, особенно политико-административных центрах, обычно жили феодалы со своим окружением (прислуга, военные отряды), представители королевской и сеньориальной администрации - служилая бюрократия, а также нотариусы, врачи, преподаватели школ и университетов и другие представители нарождающейся интеллигенции. Во многих городах заметную часть населения составляло черное и белое духовенство.

Горожане, предки которых обычно были выходцами из деревни, еще долго сохраняли свои поля, пастбища, огороды как вне, так и внутри города, держали скот. Отчасти это объяснялось недостаточной товарностью тогдашнего сельского хозяйства. Сюда же, в города, часто свозились поступления из сельских усадеб сеньоров: города служили местом их концентрации, перераспределения и сбыта.

Размеры средневековых западноевропейских городов были весьма невелики. Обычно их население исчислялось 1 или 3-5 тыс. жителей. Даже в XIV-XV вв. большими считались города с 20-30 тыс. жителей. Только немногие из них имели население, превышающее 80-100 тыс. человек (Константинополь, Париж, Милан, Венеция, Флоренция, Кордова, Севилья).

Города отличались от окружающих деревень своим внешним видом и плотностью населения. Обычно они были окружены рвами и высокими каменными, реже деревянными, стенами, с башнями и массивными воротами, которые служили защитой от нападений феодалов и нашествий неприятеля. Ворота на ночь закрывались, мосты поднимались, на стенах дежурили дозорные. Сами же горожане несли сторожевую службу и составляли ополчение.

Записки о Средневековье

Культура и общественные классы в средние века

В какой мере средневековая латынь, язык культуры, была языком аристократии? Иными словами, до какой степени группа litterati (образованных) совпадала с группой господствующих? Что касается церкви, тут все ясно. Неважно, что дурная система назначений кое-где выдвигала на первые роли невежд. Епископские дворы, крупные монастыри, королевские капеллы, словом — все штабы церковной армии никогда не знали нужды в просвещенных людях, которые, часто будучи, впрочем, баронского или рыцарского происхождения, формировались в монастырских, особенно кафедральных школах. Но если речь идет о мирянах, проблема усложняется.

Не надо думать, будто это общество даже в самые мрачные времена сознательно противилось всякой интеллектуальной пище. Для тех, кто повелевал людьми, считалось полезным иметь доступ к сокровищнице мыслей и воспоминаний, ключ к которой давала только письменность, т. е. латынь; об этом верней всего говорит то, что многие монархи придавали большое значение образованию своих наследников. Роберт Благочестивый, «король, сведущий в Господе», учился в Реймсе у знаменитого Герберта; Вильгельм Завоеватель взял в наставники своему сыну Роберту духовное лицо. Среди сильных мира сего встречались истинные друзья книги: Оттон III, которого, правда, воспитывала мать, византийская принцесса, принесшая со своей родины навыки гораздо более утонченной цивилизации, свободно читал по-гречески и по-латыни; Вильгельм III Аквитанский собрал прекрасную библиотеку и, бывало, читал далеко за полночь. Добавьте отнюдь не исключительный случай, когда лица, вначале предназначенные для церкви, сохраняли от своего первоначального обучения некие знания и склонности, присущие церковной среде: таков, например, Балдуин Бульонский, который, однако, был суровым воином и венчался иерусалимской короной.

Но чтобы получить более или менее приличное образование, требовалась атмосфера знатного рода, прочно укрепившего наследственную власть. Весьма примечателен довольно закономерный контраст между основателями династий в Германии и их преемниками: Оттону II, третьему королю Саксонской династии, и Генриху III, второму в Салической династии, которые оба получили хорошее образование, противостоят их отцы: Оттон Великий, научившийся читать в 30 лет, и Конрад II, чей капеллан признает, что он «не знал грамоты». Как часто бывало, и тот и другой вступили слишком молодыми в жизнь, полную приключений и опасностей; у них не было досуга готовить себя к профессии властелина, разве что на практике или внимая устной традиции. То же самое, и в еще большей мере, наблюдалось на более низких ступенях общественной лестницы. Относительно блестящая культура нескольких королевских или баронских фамилий не должна внушать иллюзий. Равно как верность педагогическим традициям, впрочем, довольно примитивным, которую в виде исключения сохраняли рыцарские классы Италии и Испании: Сид и Химена, возможно, были не очень образованны, но они, во всяком случае, умели подписать свое имя.

Этим отсутствием образованности в миру объясняется роль духовных лиц как выразителей мысли государей и одновременно хранителей политических традиций. Монархам приходилось искать у этой категории своих слуг то, что прочие лица в их окружении были неспособны им предоставить. К середине VIII в. исчезли последние миряне«референдарии» меровингских королей. И лишь в апреле 1298 г. Филипп Красивый вручил государственные печати рыцарю Пьеру Флотту. Между этими двумя датами прошло более пяти веков, в течение которых во главе канцелярии правивших Францией королей стояли только церковники. То же в общем происходило и в других странах.
Нельзя недооценивать того факта, что решения сильных мира сего подчас подсказывались и всегда выражались людьми, которые при всех своих классовых или национальных пристрастиях принадлежали по воспитанию к обществу, по природе универсалистскому и основанному на духовном начале. Нет сомнения, что они старались напоминать властителям, поглощенным суетой мелких местных конфликтов, о более широких горизонтах.

Записки о Средневековье

Святая Елизавета Венгерская омывает Святая Елизавета Венгерская омывает прокаженного, 1480-1500 гг., алтарь с крыльями, приходская церковь Святого Джайлса, Бардейов, Словакия.
Обратите внимание на мыло на маленьком столике.

В средневековой Иберии существовали мыловаренные фабрики, в том числе и те, которыми управляли мусульмане. У нас есть свидетельства их существования, но только в конце XIV века.

Это убедительно указывает на то, что они производили мыло на основе оливкового масла, поскольку животный жир был бы харамом.

Гораздо вероятнее, что оливковое мыло впервые попало в Европу через торговлю с Византией и Средиземным морем.

Примерно в 1150 году нашей эры была написана новая версия популярной и хорошо известной книги Mappae Clavicula , содержащая инструкции по изготовлению мыла.

Каждый раз, когда создавались новые экземпляры, вносились небольшие изменения и дополнения.
Большая часть книги представляет собой копию более старых текстов, и мы не знаем, кто добавил этот рецепт мыла или откуда были получены эти знания, но ученые сходятся во мнении, что это византийско-итальянский гибрид, завершенный в каролингских монастырях.

По всей видимости, мыловарение стало довольно популярным в Бристоле; в XII веке монах Ричард из Девайзеса написал следующее:
«В Бристоле нет никого, кто не был бы или не бывал бы мыловаром, а каждый француз любит мыловаров так же, как сборщиков навоза».

Эта едкая фраза — часть сатирического путеводителя по городам Англии. Бристоль в Средние века действительно славился своим масштабным (и очень зловонным из-за использования животного жира и щёлока) производством мыла. Автор иронизирует над тем, что весь город пропах этим промыслом, а утончённые французы презирают бристольцев.

Записки о Средневековье

Три отрока в пещи огненной. Новгород, XV–XVI века

В ветхозаветной Книге пророка Даниила рассказано о том, как во времена вави­лонского пленения три еврейских отрока отказались поклоняться золотому идолу и были за это брошены по приказу царя Навуходоносора в печь. Однако в огне им явился ангел (позднее христианские авторы утверждали, что это был архангел Михаил) и встал рядом, спасая их от огня. Чудо удивило Навуходоно­сора, и он приказал прославить иудейского Бога. Это ветхозаветное событие изображено на иконе: три безбородых юноши в ярких иудейских шапках стоят в печи рядом с ангелом; внизу — павшие ниц халдеи (жители Вавилона); спра­ва — Навуходоносор на троне. Нагая фигура с копьем и щитом, стоящая сверху на колонне, — тот самый идол, которому не поклонились отроки. Идолы в ико­ногра­фии чаще всего изображались так, как здесь: нагими монохромны­ми фи­гурами. Это отсылка к нагим античным статуям, которые христиане ви­дели на всей территории бывшей Римской империи. На Руси такие скульптуры на­зывали просто — еллинские и римские истуканы (идолы).

Записки о Средневековье

Рыцарь, Смерть и Дьявол. Гравюра Альбрехта Дюрера. 1513 год

Эту работу вместе с гравюрой «Святой Иероним в своей келье» и «Меланхолия I» исследователи объединяют в единый цикл «Мастерских гравюр» Альбрехта Дюрера и считают апогеем его творчества. И хотя у нас нет документальных свидетельств, подтверждающих то, что автор сам считал эти работы единой серией, мы можем догадываться об этом благодаря их практически одинако­вому размеру и времени создания: все они сделаны в 1513–1514 годах. Кроме того, многие современники Дюрера приобретали сразу все три работы.

Сюжеты гравюр связывают с тремя типами добродетельной жизни: созерца­тельным («Святой Иероним»), творческим («Меланхолия I») и деятельным («Рыцарь, Смерть и Дьявол»). «Рыцарь, Смерть и Дьявол» — самая ранняя из трех гравюр. Главный герой — облаченный в доспехи воин, которого окружают силы тьмы. По правую руку от него едет Смерть — истощенная фигура на бледном коне, а позади идет Дьявол.

Эту гравюру часто связывают с книгой «Enchiridion militis christiani»  писателя и гуманиста Эразма Роттердамского, который был близким знакомым Дюрера. Согласно этому тексту, жизнь христианина — это постоянная борьба, цель кото­рой — достичь Царства Небесного. Его образ тоже можно найти на гра­вюре — в виде далекого замка в левом верхнем углу. Вокруг рыцаря мы видим символы добродетелей, которые могут помочь ему в борьбе. Пес — это вер­ность и преданность, а дубовые листья, вплетенные в гриву и хвост коня, — сила духа. И хотя путь рыцаря труден, Дюрер, как человек новой эпохи, делает основной акцент не на торжестве смерти, как это было принято в средневе­ковой культуре, а на мощи и величии человеческого духа.

Записки о Средневековье

Смерть играет в шахматы. Фрагмент росписи церкви Тёбю. Работа Альбертуса Художника. XV век

Реликварий с мощами (зубом) Марии Магдалины. Италия, XIV–XV века

христианских культурах Западной Европы особый чудесный аромат мог приписываться божественным эманациям, которые исходили от чудотворных икон, статуй или намоленных мест. Согласно «Золотой легенде» (средневековый сборник житий святых, составленный в XIII веке мона­хом Иаковом Ворагин­ским, впоследст­вии ставшим архиепископом Генуи), аромат по­зволил Елене, матери византийского императора Константина, найти в Иудей­ской земле крест, на котором был распят Христос, и отличить этот крест от тех, на которых казнили двух разбойников. Но этот аромат — «запах святости» — мог исходить и от людей, сообщая об их отмеченности или без­грешности. В этом случае слова апостола Павла из Второго послания к коринфянам («Ибо мы Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибающих») истолковывались буквально: розами и благовониями пахли священники и подвижники.

Запах мира (В состав средневекового мира входило мно­жество душистых веществ, но самым ценным считался легендарный «иудейский бальзам», который иногда отождествляют со смолой коммифоры бальзамной (Commi­phora gileadensis), кустарника из семейства бурзе­ро­вых. К этому семейству принадлежит и ком­мифора мирровая — это ее смола вхо­дила в дары волхвов младенцу Иисусу), исходящий от тела умершего монаха или монахини, считался посмерт­ным чудом и служил одним из аргументов в пользу почитания и канонизации. В «Диалогах» Григория Турского упоминаются монахи и юродивые, чья смерть сопровождалась сиянием и благоуханием.

Дистанция между почитаемыми реликвиями и почитателями сокращалась вплоть до полного исчезновения. В 1190 году святой Гуго, епископ Линкольн­ский, прибыл с торжественным визитом в бенедиктинский монастырь Свя­той Троицы в нормандском Фекане. Гостю показали сокровищницу, где хра­нилась рука Марии Магдалины, и гость поцеловал кости, а затем откусил фалангу — чтобы принять в себя частицу святой, подобно всем христианам во время причастия.

Записки о Средневековье

Преподобный Симеон Столпник. Конец XV века

Иконография столпников (христианский подвижник, святой, совершающий подвиг стояния на стол­пе) в русском искусстве строится с помощью двух главных фигур — столпа-башни и стоящего на ней святого. Праведника обычно изображают по пояс и так же крупно, как башню внизу. В результате получа­ется специфический образ, напоминающий шахматную фигуру.

На этой иконе видна лестница, ведущая в башню, а сверху — площадка, на ко­торой много лет стоял подвижник, молясь, проповедуя и помогая людям. С башни свешиваются кувшин и корзина, в которых Симеону поднимали еду и воду, а в правом нижнем углу изображен колодец. Это маленькая визуальная подсказка. Икона посвящена Симеону Столпнику, но какому именно, трудно сказать: в христианской традиции есть два широко почитаемых столпника по имени Симеон — Симеон Антиохийский (IV–V века) и Симеон Младший Дивногорец (VI век). В житиях обоих рассказано, как они создавали источники, спасая умирающих от жажды паломников. Как и в случае других святых, но­сивших одинаковые имена и творивших похожие чудеса, образы двух Симео­нов часто смешивались. Старший из святых прожил некоторое время в колод­це, прежде чем построить первый столп. Колодцу отведено также важное место в Житии Симеона Младшего: рядом с его столпом был неиссякавший колодец, и водой из него лечились многие люди. Скорее всего, на иконе изображен именно Дивногорец и его чудотворный колодец.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.3

Из книги Барбары А. Ханавальт «Связи, которые нас объединяют: крестьянские семьи в средневековой Англии»

В начале XIV века, когда земля была в дефиците, а заработная плата оставалась низкой, пары сочетались браком в возрасте около двадцати лет. Однако с появлением новых экономических возможностей после Черной смерти брачный возраст как для женщин, так и для мужчин снизился до позднего подросткового периода.

Cредневековая крестьянская молодежь создавала семьи в раннем возрасте, но ни один из наших источников до сих пор не указывал этот показатель напрямую. Отсутствие конкретных доказательств придает больший вес более тонким индикаторам культурных установок — тем представлениям о возрасте, в котором брак и сексуальные отношения считались в обществе приемлемыми. Поэтому нам приходится обращаться к нетрадиционным источникам, чтобы определить, какой именно возраст для первого брака социум считал нормальным. И все имеющиеся свидетельства указывают на то, что подростковый возраст признавался слишком юным для взрослых обязанностей, включая семейную жизнь. Тот же подушный налог не распространялся на четырнадцатилетнюю молодежь, поскольку они еще не считались полноценными взрослыми. В ходе судебных разбирательств по делам об изнасиловании присяжные особо выделяли тех мужчин, чьими жертвами становились подростки, и гораздо чаще выносили таким преступникам обвинительные приговоры. Известен случай, когда отец погиб, пытаясь спасти свою дочь-подростка от насильника: она пошла в лес за хворостом, когда к ней приблизился мужчина, вооруженный луком и стрелами. Девушка позвала на помощь отца; тот бросился ей на выручку, но был застрелен. Подобные случаи изнасилований и покушений на них наглядно свидетельствуют: в обществе господствовало мнение, что девочек-подростков необходимо ограждать от сексуальных контактов, а насильственные посягательства на них вызывали абсолютное отторжение.

Еще одним юридическим свидетельством в пользу предпочтения браков во взрослом возрасте служил сохранявшийся обычай устанавливать ценз совершеннолетия для получения наследства на уровне двадцати одного года и старше. Столь высокий возрастной порог для вступления в права наследования служил если не прямым препятствием, то явным сигналом для молодежи, побуждавшим ее откладывать женитьбу. Хотя эти данные из судебных документов далеко не окончательны, они определенно указывают на то, что браки в раннем или среднем подростковом возрасте (как, возможно, и сексуальные контакты в этот период) не являлись нормой.
Однако каноническое право, действовавшее по всей Европе, а не только в Англии, допускало очень ранний возраст для заключения брачных союзов. Дети младше семи лет не имели права подписывать брачные контракты, а те, кто был старше этого возраста, могли расторгнуть соглашение по достижении половой зрелости. Для мальчиков этот порог канонически устанавливался в четырнадцать лет, а для девочек — в двенадцать. При этом в церковных судах крайне редко рассматривались дела о расторжении браков или договоров на том основании, что стороны были слишком юны. Вероятно, подобное происходило редко либо потому, что дети в столь нежном возрасте в принципе редко вступали в брак, либо потому, что аннулирование таких союзов принималось без официального судебного разбирательства.
Культурные маркеры показывают, что браки в подростковом возрасте не были общепринятой практикой, и союз юных Ромео и Джульетты в Англии вызвал бы громкий скандал. Более того, огромная разница в возрасте между мужем и женой, характерная для Италии, для Англии нормой не являлась. Оценивая данные о возрасте вступления в первый брак и проценте семейных людей, демограф Джон Хайнал, судя по всему, был прав, утверждая, что в средневековой Англии брачный возраст был ниже, чем в современную эпоху, а большая часть населения состояла в браке. Однако его тезис требует некоторых уточнений: необходимо учитывать, что брачный возраст мог серьезно варьироваться в зависимости от экономических и социальных условий.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.2

Существует немало свидетельств того, что людей беспокоил юный возраст некоторых из знатных женщин средневековья, они комментировали это и даже критиковали, как в случае с леди Маргарет Бофорт , которая забеременела в 12 лет и родила в 13.
Люди это не одобряли.

То, что она сама считала это неправильным, доказывается её возражением против замужества своей внучки в 13 лет.

Вот цитата из книги Сары Гриствуд «Кровные сёстры: скрытая жизнь женщин, стоящих за войнами роз» :

Роды были долгими и мучительными. Ожидалось, что и Маргарет, и ребенок погибнут, причем некоторые церковные авторитеты настоятельно рекомендовали присутствующим в случае необходимости выбора отдать предпочтение некрещеному младенцу — даже несмотря на то, что это был долгожданный и бесценный наследник мужского пола. Нет никаких сомнений в том, что главной причиной тяжелых родов стала ее физическая незрелость. Как позже выразился ее духовник Джон Фишер: «Казалось чудом, что из столь хрупкого и незначительного тела вообще мог кто-то родиться».
По крайней мере, сама Маргарет была в этом абсолютно уверена. В последующие годы она объединила усилия со своей невесткой Елизаветой Йоркской, чтобы не допустить слишком ранней отправки в Шотландию своей юной внучки и тезки Маргарет. Женщины стремились к тому, чтобы ее новый муж, шотландский король, подождал с консумацией брака и фактическим сожительством, «дабы не причинить ей вреда и не поставить под угрозу ее здоровье».

Очевидно, что эти ранние потрясения оставили неизгладимый след в жизни Маргарет Бофорт: возможно, физический — поскольку ни в одном из двух ее последующих браков детей больше не было, — и совершенно точно психологический. Как отмечали современники, это трагическое переживание развило в ней обостренное чувство уязвимости.

Эти идеи находят свое подтверждение и в средневековом законодательстве. Так, в праве Англии существовало латинское понятие «infra aetatem», которое буквально переводится как «в пределах [несовершеннолетнего] возраста» и в отношении девочек применялось к тем, кто еще не достиг 12 лет. В контексте законов об изнасиловании это означало, что половой акт с девочкой младше 12 лет автоматически квалифицировался как насилие, независимо от наличия или отсутствия ее согласия.
В Первом Вестминстерском статуте 1275 года по этому поводу прямо говорится: «И король запрещает кому бы то ни было насиловать или похищать силой любую девушку, не достигшую совершеннолетия (ни по ее собственному согласию, ни без оного), а равно и любую замужнюю женщину или девушку совершеннолетнего возраста, либо любую другую женщину против ее воли». Данная правовая норма, по всей видимости, возникла задолго до издания самого статута.
Изнасилование, будучи уголовно наказуемым деянием, оставалось довольно распространенным явлением во всей средневековой Европе, из-за чего женщины и девочки нуждались в защите, которая обеспечивалась различными правовыми способами.

Записки о Средневековье

Возраст вступления в брак и рождения ребенка в средневековой Европе
Ч.1

Многие до сих пор считают, что в средневековой Европе все вступали в брак в очень юном возрасте, что детские браки были очень распространены. Однако это не так.

В действительности большинство людей в Европе в средние века вступали в брак в возрасте 20 лет.
Иногда раньше, иногда позже, но брак в раннем подростковом возрасте или даже раньше был очень редким явлением.
Да, дворяне/члены королевской семьи так делали, но в основном по политическим причинам или из-за наследства.
И даже в этих случаях они часто ждали несколько лет, прежде чем вступить в интимные отношения.

Представления о том, когда девушки/женщины слишком молоды для родов, существовали в Европе довольно давно.
Греческие и римские писатели, такие как Гиппократ (ок. 460 – ок. 370 до н.э.), Авл Корнелий Цельс (ок. 25 до н.э. – ок. 50 н.э.), Соран Эфесский (ок. 98 – 138 н.э.) и Гален (129 – ок. 216 н.э.), признавали, что узкий таз делает роды более рискованными как для матери, так и для ребенка, и Соран писал: « Следует считать, что большинство женщин в возрасте от 15 до 40 лет пригодны для зачатия ».
Другие источники, например, Юлий Цезарь, упоминают, что среди германцев идея половых отношений до 20 лет считалась постыдной: «иметь сексуальные отношения с женщиной до 20 лет считалось одним из самых позорных поступков».

В средневековых источниках отмечается, что как слишком юный, так и пожилой возраст женщины повышал риски при родах. Люди того времени осознавали эти опасности и стремились уберечь молодых девушек, что было вполне обоснованно с медицинской точки зрения.

Давайте рассмотрим немногочисленные случаи детских браков, которые мы можем найти в средневековой истории, и сравним возраст женщин с возрастом матери на момент рождения первого ребенка.
Эти имена часто приводятся людьми, которые хотят доказать, что детские браки были распространены, но, как вы увидите, этот список состоит только из дворянок, которые, конечно же, составляли крошечное меньшинство населения в то время.

Анализ одного лишь возраста вступления в брак не учитывает, что мужья нередко откладывали начало интимной жизни. Поэтому для полноты картины важно исследовать, в каком возрасте женщины в действительности рожали первого ребенка.

- Констанция Французская (1078–1125).
Вышла замуж примерно в 15–17 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился примерно в 30 лет.

-Сесиль Французская (1097–1145).
Вышла замуж примерно в 9 лет. первый зарегистрированный ребенок родился примерно в 22 года.

- Императрица Матильда (1102–1167).
Вышла замуж в 8 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился когда ей был 31 год.

- Феодора Комнина, царица Иерусалима (ок. 1145 – 1182).
Вышла замуж в 13 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 23 или 24 года.

- Изабелла Эно (1170–1190)
вышла замуж в 10 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет.

- Святая Елизавета Португальская (1271–1336).
Вышла замуж в 11–12 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет .

- Изабелла Французская (1295–1358).
Вышла замуж в 12 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет.

- Бьянка Савойская (1337–1387)
вышла замуж в 13 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 14 лет.

- Изабелла Валуа (1389–1409).
Вышла замуж в 6 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет (второй брак).

- Леди Маргарет Бофорт (1443–1509)
вышла замуж в 6–7 лет ; первый зарегистрированный ребенок родился в 13 лет .

- Беатрис д'Эсте (1475–1497)
вышла замуж в 15 лет , первый зарегистрированный ребенок родился в 17 лет .

- Лукреция Борджиа (1480–1519)
вышла замуж в 13 лет (первый брак был аннулирован, но не консуммирован); первый зарегистрированный ребенок родился в 19 лет (второй брак).

Для эпохи, когда контрацепция была неэффективной, а деторождение оставалось главной целью и способом укрепления брака, возраст женщины при первых родах служит надежным критерием начала ее интимной жизни.

Записки о Средневековье