Компартия Китая и национальный вопрос

Изначально молодая КПК ориентировалась в своей национальной политике на директивы Коминтерна. А Коминтерн в начале 20-х, глядя на стремительно разрушающийся Китай, из-под влияния которого фактически вышли Монголия, Синьцзян и Тибет, в отношении своего великого соседа предусматривал широкую федерализацию, которая должна была стать первым шагом на пути создания единой и дружной семьи народов. Кроме того, что принцип Китайской Федеративной Республики укладывался в “диалектическую” интерпретацию развития государственности, он еще и вполне отвечал учению о “союзе пяти наций” Сунь Ят-сена, с которым Москва стремилась поддерживать дружеские отношения и с организацией которого (Гоминьданом) КПК по требованию Кремля образовала единый фронт.

После раскола этого единого фронта в 1927 году КПК оказалась в ситуации, когда коммунистам необходимо было противостоять своим бывшим союзникам-националистам, опирающимся на ханьское большинство. Поэтому, - опять же оглядываясь на мудрые инструкции из Москвы, - китайские коммунисты взяли курс на вовлечение в свои ряды неханьских народов, издавна испытывавших ненависть как к самому китайскому государству, так и непосредственно к китайцам, вытеснявшим национальные меньшинства с плодородных земель.

Таким образом, проповедуя борьбу с “национальным угнетением”, на юго-западе созданного в 1931 году Советского района коммунистам удалось наладить взаимодействие с чжунами, которые с большим удовольствием совершали налеты и грабили ханьских крестьян и горожан в составе Красной армии.

Собственно, национальная линия Китайской Советской Республики (1931-34) тоже базировалась на принципах полного самоопределения нацменьшинств вплоть до возможности отделения.

Новый вираж в национальной политике был сделан после нападения Японии, которая активно использовала лозунги о национальном самоопределении для создания марионеточных государств на территории Китая (Мэнцзян в Монголии и Маньчжоу-го в Маньчжурии). И после восстановления Единого Фронта с Гоминьданом в 1937 году, КПК снимает ставшие неактуальными лозунги о национальном самоопределении, сменив их призывами к объединению всех народов Китая для отпора оккупантам.

Но к концу Второй Мировой, по мере ухудшения отношений с Гоминьданом и возрождением перспективы гражданской войны, лозунги о самоопределении наций и федеративном устройстве снова возвращаются в партийную риторику. Наконец, VII съезд КПК в апреле-июне 1945 г. подтверждает курс коммунистов на федерацию и национальное самоопределение, что должно было содействовать завоеванию симпатий неханьских народов, составлявших на тот момент не слишком значительную часть населения (около 6%).

В последний раз КПК переосмыслила национальную проблему незадолго до основания Китайской Народной Республики в 1949 году, когда произошел отход от идеи федерализации в сторону создания унитарного государства с правом создания национальных автономий. При этом, как и в СССР, основным моментом, препятствующим слиянию народов в одну большую семью был объявлен “великоханьский национализм”, уходящий корнями в традиционный китаецентричный взгляд на мироздание. С этим-то “великоханьским шовинизмом”, увязанным с интересами “сброшенных реакционеров” из Гоминьдана, и боролась КПК в “новодемократический период” истории КНР.

Однако, в эпоху “Большого скачка” национальный курс партии значительно полевел, что выразилось, с одной стороны, в смещении акцента на борьбу с местным национализмом среди коммунистических кадров, а с другой - в форсировании политики “слияния национальностей” (она же “коммунистическая ассимиляция”). На практике это вылилось в погром неханьских культур и традиций, еще более усилившийся в эпоху Культурной революции, когда репрессиям подверглись многие кадры нацменов, а из Конституции 1975 года вовсе пропали статьи о развитии языков и письменности меньшинств.

Наиболее тяжелая ситуация в области “классовой борьбы” против местных “буржуазных националистов” сложилась в Тибете и Синьцзяне (где даже началась вооруженная борьба уйгуров с опорой на советскую помощь), однако стихийные выступления неханьцев против притеснений фиксировались в Хубэе и Юньнани.

Смерть Мао положила конец этому “классовому экстремизму”, сподвигнув новое руководство Хуа Гофэна вернуться к идеалам национальной политики “новодемократического” периода 50-х. В этот же период впервые была озвучена мысль о продолжении существования национальностей даже в период отмирания классового разделения.

В дальнейшем ультралевые эксцессы в осуществлении национальной политики в годы Культурной революции были публично осуждены, а процесс социально-экономического развития отсталой неханьской периферии был прямо увязан с итоговым успехом модернизации всего Китая.

Приход к власти Си Цзиньпина формально не привел к радикальному переосмыслению политики модернизации национальных автономий, но значительно ускорил её. Однако этот курс, - как обычно и бывает, - привел к росту межнационального напряжения в Синьцзяне, Внутренней Монголии и Тибете, поскольку форсированная модернизация сопровождалась, с одной стороны, целенаправленным перемещением сюда китайской рабочей силы (что интерпретировалось местными как “политика национального замещения” - точно такой же процесс наблюдался, кстати, и в советских Латвии и Эстонии), а с другой стороны - усилением борьбы государства с “реакционными пережитками” в виде традиционной религии и традиционных же секторов производства, являющихся неотъемлемой частью местной идентичности.

Определенную роль в повышении напряженности сыграла и политика укрепления бюрократического государственного контроля над населением с помощью новейших технологических средств, что на практике проявилось в строительстве “цифрового концлагеря” в Синьцзяне (а затем в Тибете и Внутренней Монголии), первые кирпичики которого были заложены в 2009 году после прокатившихся по региону межэтнических беспорядков.

Все эти мероприятия, вызывающие тревогу у зарубежных радетелей за “угнетенные нации” (хотя система цифрового контроля и цензуры распространилась на всю территорию КНР), направлены на окончательное построение “чжунхуа миньцзу” - единой политической китайской нации, которая включает в себя культуру более 50 различных национальностей, сплоченных единством исторической судьбы вокруг “ханьского ядра”.