[немецкий сон]

Вплоть до недавнего времени мои кошмары были, в основном, про Россию: или я каким-то образом оказывался там и не мог оттуда выбраться, или же «русский мир» просачивался в какие-то другие контексты, вместе со всем своим причитающимся «старым-странным-страшным». Однако недавно мне приснился кошмар практически целиком и полностью про Германию (хотя и не без оговорок, конечно). Это случилось 23 сентября (отмечу этот момент: своеобразная веха в моей эмиграции). Сон был очень детальный, реалистичный – однако выветрился из головы, пока я приходил в себя. Сюжет был таков, что я оказался надолго в одном пространстве с другим человеком (возможно, это было тюремное заключение), и чем дальше, тем больше узнавал об этом человеке какие-то совершенно чудовищные вещи. И, чем больше я о нём узнавал, тем более этот человек укреплялся в намерении меня убить. То есть ужас этого сна был двоякого рода: во-первых, оттого, что тебя хотят убить, во-вторых, от открывающегося и бросающего в оторопь прошлого. Атмосфера при этом напоминала пост-сталинскую ГДР: какие-то ковры, коричневые коридоры, приглушённый свет. Вот, собственно, и всё, что осталось в памяти.

Возможно, на этом сказалась моя недавняя поездка в Заксенхаузен – сначала нацистский концлагерь, затем советский спецлагерь. Глядя на его план, невольно поражаешься модернистским характером организации: лагерь в целом имеет форму равнобедренного треугольника, в центре основания которого – главные ворота с оснащённой пулемётом башней. От этого центра веером лучей расходятся ряды бараков: по задумке, так они должны лучше просматриваться (на деле, говорят, дальние радиусы бараков просматривались уже не так хорошо, и в лагере были слепые зоны). Веер бараков открывается взгляду надзирателя – так что, в каком-то смысле, сам его взгляд и оказывается лучами бараков. А весь треугольный план в целом открывается сверху взгляду авиатора или (небесного) архитектора.

Заксенхаузен находился прямо внутри города Ораниенбург (который мне то и дело хочется назвать Ораниенбаумом). Рядом с лагерем до сих пор располагается улица с домами для персонала, и до сих пор там живут какие-то люди. При домах – садики и газоны, такие же ухоженные, что и тогда, в середине ХХ века. Мимо этих домиков, садиков и газонов гоняли на принудительные работы группы измождённых заключённых. Не заметить это было невозможно – но в целом для местных жителей это было чем-то в порядке вещей.

Заключённые распределялись по категориям. Помимо политических, евреев, синти и рома, гомосексуалов, свидетелей Иеговы, военнопленных и уголовников (значительную долю которых составляли в чём-нибудь провинившиеся остарбайтеры), была ещё одна довольно многочисленная и разношёрстная категория: так называемые «асоциальные элементы». Сюда могли попасть бездомные, безработные, любые в том или ином отношении «ненормальные», отклоняющиеся от хода вещей, не поспевающие за вещами. Никакой выраженной групповой идентичностью эта категория не обладала, и до сих пор практически никак не представлена в мемориалах жертвам концлагерей.

В лагере вообще поражает соседство отвратительного, возведённого в систему насилия и условной «нормальности». На площади с виселичными столбами, где регулярно проводили публичные казни, ставили также ёлку на Рождество. Ещё меня впечатлил игровой характер насилия. Людей в основном убивали под видом медицинских освидетельствований: заводили в специальный барак, заполняли какие-то карточки, а потом под предлогом измерения роста ставили лицом к стене и пускали пулю в затылок. Когда Заксенхаузен стал лагерем уничтожения, и в нём заработала газовая камера, она была оформлена как душевая: людей заводили на процедуру санации и пускали газ. С одной стороны, всё это делалось ради того, чтобы не поднимать лишний шум и не сеять панику, потому что напуганных людей сложнее организованно убивать. С другой стороны, было также и что-то дополнительное, необъяснимо садистское в том, чтобы перед убийством ещё и разыгрывать какой-то спектакль.