Бейлинсон вспоминает о Манине:

Юрий Иванович был удивительно светлым человеком, у него не было желания руководить — и новые темы и сюжеты, в благодарность, приходили сами собой и оживали перед нашими глазами.
«И пред ним, зеленый снизу,
Голубой и синий сверху,
Мир встаёт огромной птицей,
Свищет, щёлкает, звенит.»

Время моей юности в России благоволило тем, кто принял пушкинское стихотворение «Из Пиндемонти» как часть своей души. Семинары Манина, как и фильмы Ю. Норштейна и книги Ю. Коваля, это часть счастья того лёгкого, как одуванчик, мира, его иной, лучшей свободы.

Если попробовать сказать что-то о том, как Юрий Иванович смотрел на вещи, то первым будет его умение сопоставлять факты, приходя к пониманию, которое зачастую не вписывалось в представления окружающих. Ещё, отсутствие потребности принадлежать к какому-либо людскому объединению, как и подчинять кого-либо своей воле.

Неприятие злобы и жадности в отношениях между людьми. И, конечно же, ясная доброта.

Девяностые, годы чёрной нищеты в России, почти не коснулись нас, улетевших пушинками в открывшийся новый свет. Мы видели друг друга гораздо реже, чем в Москве, где виделись или говорили по телефону едва не каждый день. Ощущение от происходящего менялось, и во время бомбардировок Сербии я в первый раз услышал в словах Юрия Ивановича грустное предчувствие того, куда все идёт…

В квартире Маниных в Бад-Годесберге окно во всю стену, а за ним Рейн. Такое чудо. Мне кажется, если видишь реку день ото дня, ты становишься ей близким, она начинает течь сквозь тебя как течёт время, оставаясь при этом самой собой как память. И это счастье.

Я так благодарен Ю.И. за всю солнечную радость, которую он подарил, которая стала частью меня.

Когда я был маленьким, Винни-Пух был моей любимой книжкой; Юрий Иванович тоже ее очень любил. «Но куда бы они ни пришли и что бы ни случилось с ними по дороге, — здесь в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком.»