Тема 8. Мой дорогой друг...

Мой дорогой друг...

Инга Сергеевна написала эти три слова, откинулась в кресле медицинского отсека и посмотрела в иллюминатор, за которым ничего не видать — лишь черноту и редкую сыпь звёзд, ещё не искажённую доплеровским смещением, потому что "Стрела" набирала скорость только третий год.

— Ты уверена, что хочешь именно так? — спросил Тай Ланг, лежавший в пока открытой криокапсуле в одном хлопковом халате, с катетерами инфузионной линии, уже подключёнными к предплечью. — Обычные письма читают через час. Моё ты получишь через сорок три года.

— Тебе будет сорок три года и одна неделя, — отозвалась Инга. — Мне — восемьдесят один, если доживу. Или не будет вовсе.

Тай улыбнулся, как улыбался всегда — чуть виновато, будто извинялся за то, что выбрал биостаз, а она — нет. Их было двое таких на "Стреле": линейные, отказавшиеся от циклов охлаждения и старевшие вместе с кораблём в режиме реального времени, обслуживая системы, которые нельзя доверять автоматике. Навигаторы вроде Тая спали между вехами курса — раз в сорок три года просыпались на девять суток, чтобы сверить параллакс по целевой звезде и подправить вектор торможения, и снова уходили под спасительный лёд.

Улыбка сменилась лёгкой вспышкой напряжения, а после — расслаблением, когда Инна закрыла крышку криокапсулы и отдала Тая во власть автоматики. Алгоритмы работали безупречно в девяносто девяти целых и девяти десятых в периоде случаях, и Таю повезло: он уснул без проблем.

Она закончила письмо через два часа. Файл ушёл в архив, в молекулярное хранилище: последовательность синтетической ДНК, упакованную в кремниевые капсулы и заморожённую в том же криоблоке, где спали люди. Плотность записи — петабайты на грамм. Устойчивость к радиации — на порядок выше кремния. У насквозь кремниевого архивариуса корабля было для этого сухое название: биологический носитель долговременного хранения.

***

Первое пробуждение прошло гладко. Тай открыл глаза, отогрелся, откашлял мокроту из лёгких, сутки привыкал к собственному телу — и на исходе девятых суток куратор передал ему файл с подписью Инги. Он ответил короткой запиской и снова лёг под лёд, а Инге, которой было уже сорок семь, пришло уведомление о доставке через день.

Второе пробуждение — восемьдесят шесть лет полёта, Таю девяносто, Инге, если бы она дожила, было бы сто двадцать четыре. Она не дожила. Умерла в шестьдесят три года от рака, который на "Стреле" не успели вырезать вовремя, потому что онколог был в криоцикле другой ротации. Письмо, которое она написала за год до смерти, всё ещё ждало Тая в архиве, но при плановой ресинтезации ДНК-носителя, обязательной каждые сорок лет из-за гидролиза фосфодиэфирных связей в исходной цепи, куратор скопировал последовательность на свежую матрицу. Копирование велось с коррекцией ошибок, но с каждым циклом ресинтеза избыточность расходовалась: часть контрольных блоков уходила на исправление накопленных повреждений, а не на защиту новых копий.

Тай получил письмо и не заметил разницы. Слово "мате" превратилось в "мати" — одна буква, случайная замена в кодоне при ресинтезе, неисправимая, потому что резервная копия того же символа пострадала синхронно от старого повреждения оригинала.

***

К четвёртому пробуждению — сто семьдесят два года полёта — на "Стреле" из линейного поколения, знавшего Ингу лично, не осталось никого. Таю было сто тридцать шесть биологических лет, но субъективно — меньше сорока: девять дней бодрствования умножить на четыре цикла, остальное — сон без сновидений и без времени.

Письмо пришло с тремя ошибками копирования на абзац. "Тёплым" стало "тёмным". Голосом — голодом. "Космический" обернулся в "комический". Энергетический бюджет архива к тому моменту составлял долю процента от общей выработки реактора — приоритет отдавался системам жизнеобеспечения растущего населения корабля, а не сохранности личных файлов мёртвых линейных инженеров. Коррекция ошибок больше не покрывала весь объём повреждений: контрольная сумма ДНК-цепи выдавала предупреждение, но алгоритм принимал наименее затратное по вычислениям чтение, а не наиболее вероятное по смыслу.

***

К седьмому пробуждению "Стрела" тормозила на подходе к системе цели, гравитационный манёвр давал первую за два века перегрузку, и в этот раз проснулись все — весь экипаж, все линейные потомки, все криоциклики, включая Тихона, которому было теперь сто девяносто один год по счётчику корабля и чуть за пятьдесят — по прожитому. На орбите планеты с рабочим названием Цель-2 куратор передал последнюю сохранившуюся копию письма — из архива, где за два столетия ресинтеза от исходного текста уцелело, по оценке самого куратора, около шестидесяти процентов информации оригинала. Остальное было заполнено наиболее вероятными по контексту заменами, являвшими собой не то чтобы откровенную ложь, а просто додумывание машины, не понимающей контекста.

Тай читал письмо, как и по все прошлые разы, в одиночестве; читал вслух, стоя у обзорного купола, за которым в первый раз за всю жизнь корабля видел планету — совсем такую же, какой сохранилась родная Земля в его памяти.

— Мой дорогой друг, — прочитал он, и эти три слова, как в первый день, прошли сквозь века без единой ошибки, потому что именно их куратор, следуя протоколу приоритетной защиты заголовков, копировал отдельно от тела письма при каждом ресинтезе, — мой дорогой друг...

Но тело письма являло собой зрелище печальное — абракадабру, как сказала бы Инга, без внятных связей между словами, как будто кто-то взял толковый словарь, вытряхнул из него слова в мешок и выбрал наугад аналоги, начинавшиеся на одну букву и имевшие то же число символов.

Тай закрыл файл. Что толку продираться сквозь дебри машинных галлюцинаций, если он-то помнил, о чём писала Инга?

— И я тоже, моя дорогая подруга, — вздохнул Тай Ланг. — Я тоже...

#короткие_истории_марафон