- Как ты можешь? Ведь нельзя же низким мещанским расчетом марать честь общего дела! Что скажет народ?
- Борис, бога ради, мы подпольщики! Никакой народ о тебе, милостивый государь, знать не знает! Оно и к лучшему, согласись, ведь куда тебе, барчонку, рабочим про рабочих заливать? Ты свою буржуйскую морду видел? Что народ скажет, ась? На фонарь али так его, окаянного? Обо мне не тревожься, про себя думай.
- Не обманывай себя, что мужика знаешь! Он умен, хоть и дурачком прикидывается. Своих от чужих отличить умеет.
- Кто бы спорил! Вот ты - барин, с тебя и семь шкур на лапотки, за грехи отцов отмучаешься. А я хоть и подлец, но свой, стало быть, угнетенный и неправедной властью порченный.
- Ты вот иронизируешь, а напрасно! В тебе пороки царской власти говорят, пожалуй, громче, чем у последнего раба, что за царя с царицею поклоны в молитвах бьет. Стремясь к классу, который тебя никогда не примет, ты перенимаешь его стратегию и оправдываешь хищничество борьбой за лучшую долю. Народ очищается страданием, его ошибки объясняются невежеством, но тебя все это уже не освобождает от моральной ответственности за…
- За то, что я без сапог до Москвы дошел? Или за то, что дьячонку смену белья камердинер не припас? Ты меня не совести, вотчинник! В твоих щах ложка стояла, в моих щах жаба брехала, что мясо есть. Уразумели, Ваше благородие?
- Окстись, твой портной дороже моего!
- А как же, в бога твою мать и селезёнку, я этого достиг? Думаешь, мне вместе с сутаной и подрясником пароходы с заводами перепали? Нокося выкуси, Борис Александрович, все сам и не очень-то благородно, уж простите великодушно! Могу подать платок с одеколоном, ежели совсем худо!
- Вот видишь, ты мыслишь, как типичный капиталист! Но чеховский Лопахин - не часть революции, а реликт уходящей эпохи. Ты не сможешь пойти в будущее с партией, если не расстанешься с мелкобуржуазными ценностями.
- С мелкобуржуазными? Охотно! Крупнобуржуазные мне нравятся гораздо больше.
- Клим, как же ты не видишь? Грядет новая эра! В ней не будет места стяжательству, алчности и надменности старого, прогнившего насквозь мира. Первого и последнего объединит великое равенство. Больше не будет отчаянной гонки за чужим добром, положением, строчкой в табели о рангах. Все поделим по справедливости, чтобы каждый достойно жил! В этой реальности маниакальное накопительство просто перестанет существовать как явление жизни. Таких, как ты, разве что в музеях выставлять будут и то не факт.
- Да-с, это интересно, Борис Александрович, а какую справедливость вы изволили упомянуть-с?
- Не юродствуй, к чему эти словоерсы?
- А к тому-с, что вашим и нашим благородиям не понять убогой и смрадной жизни, приходится ссснабжать их сссамыми разными сссведениями. Например, у меня в кабаке работает Прошка. Так, принеси подай. Он крутится меж столами целыми днями и тратит немало времени, суетясь ради хлеба насущного. А я смакую коньяк у себя в кабинете и бумажками голову подпираю. С точки зрения Прошки, он, половой, работает куда больше. И по справедливости ему бы тоже грамм пятьдесят, а то и сто. Дайте волю - вылакает всю бутылку и тут же, на полу, растянется. Но не будь Прошки, кабак откроется. Желающих прорва. А не будь меня и моих бумажек, кабака не станет. Думаешь, Прошка, босяк, откроет? Или царь мешает ему открыть? Как же, держи карман шире! Но по справедливости его, Прошкиной, выходит, что мне, буржую, вилы в зубы, а ему, паршивцу и кабак, и коньяк. Так что, сударь мой, как делить будем?
