Вите не хотелось разглядывать его квартиру. В съемном жилье она не сможет отличить Костины следы от чужих. И каждая ее деталь будет казаться отражением утраченного времени — тогда, в прошлом, после их расставания, и даже теперь, после его освобождения — пока Костя жил здесь, а она даже не знала, что он на свободе. Ей не хотелось, чтобы он включал свет. И он действительно не включил его. Кромешной темноты не было — второй этаж, из окон кухни и комнаты вливались потоки холодного белого света фонарей, словно разъедающие полосами пространство, выхватывая случайные детали. Полка со старыми книгами, дешевая гитара без канта, плед с удивительно длинной, мясистой бахромой. Костя вел ее за собой, держа за руку — и Вите казалось, что эта квартира, отдающая из тьмы только отдельные предметы, существует словно во сне. Снова она видит его в полумраке — сама попросила. А так хочется рассмотреть ближе. И так страшно. Когда ты хранишь в себе очень много сожалений, за ними надо пристально следить — одно неловкое движение, и они выливаются через край, как по закону Архимеда. Вита много раз испытывала это на себе — и, казалось, закалилась до совершенства. Но раньше — это были всего лишь ее воспоминания. Всего-лишь картинки в шкафу сознания, которые можно в случае опасности разорвать на кусочки. Хотя бы на время, пока память снова не склеит их в единое целое. А теперь все иначе. Памяти нет. Вернее нет для нее места — перед ней живой человек. Костя. Еле слышно тонкий свист ветра, проникающего сквозь рассохшуюся раму, шелест листьев на качающейся надломленной ветке у окно. И каким-то чудом между этих звуков Вита слышит Костино дыхание. Или ей кажется, что она слышит его — в такт еле заметно поднимающейся ключице под расстегнутом воротом его рубашки. Прикосновение не бьет током, не обжигает — лишает все эти огненные глаголы их патетической силы. Оно такое же естественное, как продолжение минуты — ведь минуту нельзя остановить.
