Пока мы готовим за нашими клавиатурами в виде печатных машинок для Вас, уважаемые читатели, новые тексты о мифологии, насладимся прекрасной поэзией Райнера Марии Рильке.

Вот час нагнулся и меня коснулся
Металлическим ясным ударом
Дрожат мои чувства.
Я чую: могу –
И хватаю пластичный день.

Ничто не исполнено прежде,
Чем это увижу я,
Всякое становленье застыло.
Мой взор созрел, и словно невеста
Каждому Вещь приходит, как хочет он.

Ничто мне не мало, всё равно любо
На злате великим его рисую
Держу высоко; и кем не знаю
Отвязана свободная душа.

Я жизнь проживаю в кругах растущих
Что простираются над вещами.
Я буду последним, возможно не совершенным,
Но искушать Его буду.

Верчусь вкруг Бога, вкруг древней Башни
Уж целую тысячу лет я
И всё же не знаю: я сокол, гроза я
Или великая песня.

У меня много братьев в сутанах
В монастыре на юге, где лавр стоит
Я знаю, как по-человечьи
Они задумывают написать Мадонну
И снятся им юные Тицианы
Сквозь них же Бог в клейковине идёт

Но как себя в себе самом склоняю
Мой тёмен Бог, и словно ткань
Из тысячи корней, что молча влагу пьют.
Но что я из тепла их извлекаю, не знаю я
В то время как все ветви
Мои покоятся глубоко
И только на ветру кивают.

Мы не должны писать Тя самовольно
Рассвет Ты, утро из которого встаёт.
Из старых чашек с краской достаём
Подобный штрих, подобное сиянье
В которых святость пред Тобой молчит.



Мы строим зданья для Тебя как стены,
Так что стен тысяча уж вкруг Тебя
И обволакиваешь наши набожные руки
Как только захотят Тебе
сердца открыться наши

Люблю я темночасье моей сути
В котором углублённы мои чувства.
Читаю в них я, словно в старых письмах
Дневную жизнь мою, как прожитую,
Как быль далёкую, давно пережитую.

Из них приходит знанье, что есть место
Для второй жизни, в вечности простёртой
И деревом бываю иногда
Что зрело шелестит над грядкой
Мечтами полной бывшего мальчишки
(вокруг которого теснятся мои корни)
Утерянного в грусти и напевах.

Ты, Бог-сосед, когда тебя многажды
Я беспокою стуком в длинной ночи
Так это оттого, что редкое твое дыханье слышу
И знаю: в зале Ты один.

И когда что-то принимаешь Ты,
И никого, чтоб протянуть микстуру
Для твоих клавиш. Слушаю всегда,
Подай малейший знак.
Я совсем рядом.

Лишь тонкая стена стоит меж нами
По случаю; и значит, может быть
Лишь зов один твоих иль моих губ
И сломана она; без суеты и шума
Воздвигнутая из твоих икон

Они стоят перед тобой как слава
И когда раз зажжённый во мне свет
В котором моя глубь тебя узнает,
Рассеется на глянце их окладов
То моё чувство, что слабеет быстро,
Суще без родины, и от Тебя далече.

Когда однажды лишь совсем бы тихо было
Когда случайность и неясность
Умолкли б, и соседский смех;
Когда б и шорох моего ума
Моему бдению мешал не слишком,
Тогда я смог бы в тыщесложных мыслях
Тебя продумать до краёв твоих,
Владеть тобой (хотя и длится смех)
Чтоб раздарить Тебя как благодарность
Всем житиям.

Живу как раз, когда идёт столетье.
И чует муж листов больших веянье
Что Бог, и ты, и я поисписали
Что вьются высоко в чужих руках
И чует глянец новой он страницы
На коей всё ещё могло бы стать

Тихие силы поверяют
свою обширность. И тёмные
тоскуют друг о друге

Вычитываю это из
Твоего Слова, из исторьи жестов
С которыми вкруг становленья
Кружились твои руки,
Мудры и теплы.
Ты громко произносишь ЖИТЬ
И тихо УМЕРЕТЬ;
И вновь всегда опять БЫТЬ СУЩИМ. Но
пришло убийство прежде первой смерти.
Прошёл разрыв здесь
Сквозь твой зрелый круг
И гроб прошёл
И раскололись напрочь голоса
Что только лишь впервые здесь собрались
Чтобы сказать тебе
Чтоб принести
Тебе все безопорные мосты.

И что с тех пор собралось
Суть обрубки
Старых твоих имён.