Посмотрел Прикосновение 1992 года, постсоветский фильм ужасов, ставший хрестоматийным примером для отечественного хоррор кинематографа. Кажется, видел его раньше, лет 8-10 назад, но отчётливо запомнился только портрет Николая Мальцева (что неудивительно) и менее четко сцена на кладбище, в которой растерянный Крутицкий в отчаянии присягает служить форзи, а вот финал затерся и смешался с каким-то другим фильмом из той же постсоветской реальности нового нарочито жанрового кино (найти его поможет только случай)

Фильмы, подобные Прикосновению, малобюджетные, со сделанными на коленке и незрелищными спецэффектами, часто играющими невпопад актёрами и алогичными сюжетными ходами, тем не менее, имеют оглушительный эффект и пугают радикально сильнее признанных мастодонтов западноевропейского кинематографа ужасов. Все дело в том, что они эксплуатируют культурный код и пересобирают житейско-бытовые сюжеты человека, чье детство/юность пришлись на годы позднего союза, 90-е и даже, наверное, 00-е (как в моем случае). Зритель узнает свою реальность (в которой вырос, а, возможно, и до сих пор живёт) в привычных декорациях квартир с "бабушкиным" ремонтом, дефолтных пейзажах городских улиц, социальных ролях героев: учитель, милиционер, заводчанин. (Где-то до середины фильма меня периодически посещало назойливое чувство, что я вернулся в детство и смотрю какую-то очередную серию Мухтара, особенно во время сцен разговора Крутицкого, расследующего (пока ещё) бытовое самоубийство, со своим псом Смогом)

Так и Прикосновение вторгается в миф постсоветского зрителя, скорее всего, хранящий флер чего-то приятного и родного, построенный на принципе "раньше было лучше"(принцип, лежащий в основании работы маленького а как недостижимого и несуществующего объекта желания у Лакана) и, настойчиво (при)касаясь, деконструирует этот миф, выворачивая его изнанкой ужаса, кладбищенской мистики и паранойи. Причем Прикосновение не рассказывает фольклорную страшилку, которую можно было услышать ночью от вожатого в спальне или у костра в позднесоветском пионерском лагере (да и позже) и которую можно (относительно) безболезненно стряхнуть с себя утром, как налипший дурной сон. Напротив, фильм воспроизводит полноценный нарратив, внутри которого даже в постсоветской действительности совы совсем не то, чем они кажутся.

Здесь можно вспомнить и указать как на границу различения пугающую прозу Мамлеева и Масодова. Проза Масодова - пример качественной, разросшейся в полноценный кошмар страшилки из пионерского лагеря, она намеренно фантазматична, физиологична и провокационна. Но она герметична и работает только в границах самой себя. Сложно экстраполировать происходящее куда-то во вне, допустим, в реальный мир читателя, если попытаться это сделать, велик риск потерять заряд, как свободный электрон в незамкнутой системе. Мамлеев же, гуру метафизического реализма, работает на стыке фантазма и реальности. От его ужаса не (от)креститься, он не только воспроизводит собственный миф, но и уверенно вторгается в миф читателя, заставляя реципиента становиться параноидально подозрительным, мистически восприимчивым и уязвимым к чему-то внеположнуму.