На набережной было так холодно, что воздух трещал.
Колготки, подштанники, майка, футболка, лонгслив, свитер, шапка, куртка —
всё, что было в рюкзаке, оказалось на мне.
Но холод не мог меня достать.

Мы стояли и говорили о детстве.
О прошлом, которое обычно прячут из-за стыда и боли.
О настоящем, которое доверяют только очень своим.Честные, оголённые вещи, которые редко произносят вслух.
И всё это звучало так просто — без усилий, без пауз,
без дистанции, которая по идее должна быть. Должна — но растворилась.

И я ловила себя на тихом, почти невидимом трепете.
Не громком. Не театральном.
Таком, в котором люди, разошедшиеся в разные стороны, вдруг снова сходятся в одном тепле
и продолжают разговор, который будто и не останавливался.

А потом мы побежали.
К поезду — но больше навстречу. Бежали и пытались излечиться друг об друга —
говорили о том, где больно, где страшно,
о своей маленькости, о бессилии,
о том, что каждый из нас носит в себе и обычно никому не показывает.

Слова бежали быстрее нас.

Суетливое объятие.
Его жар догнал меня только в вагоне,
когда поезд уже трясся по рельсам.Я смотрела в окно на удаляющуюся картину перона,
и слёзы текли сами —этот момент прожигал меня изнутри.

Самое трогательное в этой поездке —
не то, как Венеция каждый раз разбивает тебя архитектурой,
не то, как остро ощущается собственная маленьковость
внутри огромного мира,
и не то, как работы других художников заставляют тебя исчезать.

А то, что человеческое тепло
оказалось громче всего этого.
Сильнее соборов. Сильнее воды.
Сильнее самой Венеции.