`limbic resonance station

waiting.

А я всё время чего-то жду —
то поезда, то тебя.
И каждый раз, на свою беду,
я, рьяно себя браня,
упрямо верю, что я дождусь,
чего бы в тот миг не ждал,
не сдамся времени
и дождю;

**

сменяются города,
Москву укутал густой туман —
он крыши высоток скрыл,
а в Петербурге течёт вода —
от неба и до земли,
а я всё также чего-то жду,
откладывая дела,
иные — делая на ходу;

**

уже отгорел закат,
машины фарами светят в дом,
и ветер почти что стих,
с тобой завёл бы я разговор,
чтобы случился стих,
и я завёл, но совсем не тем
он обернулся, что ж!
ведь в этом нет никаких проблем,
значит я жду ещё.

сентябрь, 2026.

exit.

кем я выйду из «Сапсана»
и затем куда пойду?
что не губит, то спасает —
убивая на ходу;
что виднеется, как выход, —
это выход запасной,

может, встретимся на «выхах»?
станешь ли моей женой?
это так, на перспективу!
чему быть — то миновать,
или как там…

ты — красива,
я умею рифмовать,

со стихов не шибко прока —
буквы тоньше, чем фальцет,
на вокзал везёт тойота,
мир вокруг теряет цвет,
мир вокруг теряет вязкость,
вертится, как карусель,
может, ты расскажешь сказку,
что про Нильса и гусей?

я хочу тебя увидеть,
потому сажусь в «Сапсан»,
не выписывайте литий —
я всё это выбрал сам;

и теперь брожу и брежу,
как прокисшее вино,
но внутри меня вся нежность
превращается в любовь.

сентябрь, 2026.

«И как так жить?», — вздыхает мужчина средних лет то ли в телефон, то ли сам в себя, когда я выезжаю на велосипеде со двора и обгоняю его.

«Действительно», — соглашаюсь я. Осень наступила уже в сентябре — будто торопилась куда-то — и вокруг стало чудовищно красиво, но чудовищно неприятно. Ветер озорничал, цепляясь за каждую косточку и прощупывая каждую мышцу, обещая оставить после себя если не простуду, то хотя бы невралгию.

Я крутила педали и размышляла, зачем я вообще выехала из дома. Руки мерзли от руля, нос — от негодования. Но это получилось само собой: я увидела солнце, взяла велосипед и вышла. В Петербурге ты не планируешь день, а подчиняешься тому, что решил город. Однажды я бежала к Неве после рабочего дня, чтобы успеть увидеть, как солнце растворяется в воде — у меня было только три минуты. Тогда это меня искреннее радовало.

Теперь я кручу педали, смотрю на небо цвета слишком разбавленной синей акварели, на плотные облака, облепляющие солнце, на красное акне на листьях деревьев, и думаю:

«И как так жить?».

С ума сойти, стиху уже 10 лет. Помню, один раз на концерте чуть не расплакалась, потому что увидела, что на первом ряду люди плачут, пока я его читаю…

ВЕРА.

Вера спешит на урок английского —
чёртов троллейбус опять ушёл!
Ей по «усам» бы хотелось выстрелить,
голову спрятав под капюшон.
Позже — укрыться в галошах улицы,
блеск фонаря разменять на свет.
Вера спешит, оттого — сутулится.
На электричку берет билет.
В ней проверяет слова к проверочной,
изредка всматриваясь в окно.
Маминым голосом: «Верочка! Верочка!»
слышится ветра протяжный вой.
«Будет ли дождь», — размышляет Вера, ведь
дома забыла цветастый зонт.
Вера улыбчива. Но растеряна.
Улица — станция — бег — метро.
Ровно минута еще до лекции.
Вера вбегает в огромный зал.

До сентября половина месяца.
Вера почти открыла глаза.

В комнате пахнет пудингом рисовым
или горячей китайской лапшой.
Вера спешит на урок английского —
чёртов троллейбус опять ушёл!
Нервно наушники новые выдернув,
на электричку берет билет.
Вера устала от неба Питера
и дождя, что идёт сто лет.
Но повторяет глаголы к проверочной,
чешет задумчиво маленький нос.
Маминым голосом: «Верочка! Верочка!»
слышится стук вагонных колёс.
Не опоздав, забегает на лекцию.
Тих и пустынен огромный зал.
Улица, здание, вахта и лестница.
Вера почти открыла глаза.

Стол изувечен различными списками,
фразами «Будет всё хорошо!».
Вера спешит на урок английского —
чёртов троллейбус опять ушёл!
Вслух повторяя время прошедшее,
формы глагола, берет билет.
Вера не глупая, сумасшедшая,
ей же всего восемнадцать лет.
Прыгая, звонко «швыряет» мелочью
на изрисованный грязный пол.
Маминым голосом «Верочка! Верочка!»
шепчет гудящий вагон метро.
Ровно секунда еще до лекции.
Вера вбегает в огромный зал.
Пусто. И тихо. Совсем не верится.
Вера открыла почти глаза.

Вера спешит на урок английского
целых одиннадцать длинных лет.
Мать у кровати ест пудинг рисовый,
вилкой его нанося на хлеб.
Перебирает конверты с письмами,
фразами «Будет всё хорошо».
Вера спешит на урок английского,
только троллейбус опять ушёл.
Мать доедает лапшу китайскую,
слёзы стирая со впалых щёк.
Балует Веру ночами сказками.
Плачет навзрыд после встреч с врачом.
В вазе осталась тонкая веточка
[Некогда был от друзей букет].
Ночью кричит: «Верочка! Верочка!».
Верочка ищет в тоннеле свет.
Только опять на урок английского.
Тёмные плотные небеса.

Ей по «усам» бы хотелось выстрелить.

Вера почти
открыла
глаза.

август, 2015.

О недавно прочитанном.

«Это не лечится»,
Анна Лукиянова

У меня нет ОКР, но очень многое показалось знакомым — и снова стало странно, что другие люди не идут только по закрашенному асфальт это лава, чтобы никто из близких не умер, или не закрывают дверь в квартиру по определенному алгоритму, который если кто нарушил — вышедший сосед или собственная корявость — надо перезапустить. Я начинала читать эту книгу в поезде, и сама книга тоже начиналась в поезде. И поезда эти наложились не только друг на друга, но ещё на те поезда, которые 20 лет назад шли двое суток по жаре в Краснодарский край. И там теперь была не только ты, но и Аня из книги, и ваша общая сосредоточенность, чтобы что-то не пошло не так, ведь всё очень хрупко.

«Южный ветер»,
Дарья Благова

«Южный ветер» я читала где-то месяц — по пути в офис, рекомендую возиться с книгой также долго, чтобы забыть начало, а потом как следует удивиться к концу. Это роман про девушку Сашу и психбольницу из её родного города, куда она приезжает, чтобы вести журналистский кружок в обмен на лечение для своего брата Жени. Книга грустная и тревожная, в ней много неприятных вещей и неприятных людей, а развязка выглядит отвратительно реально.

«Ночь между июлем и августом»,
Дарья Золотова

Сборник разношёрстных рассказов. Тут и японский офисный работник встречает Обон, но не так как ожидалось, и предательство и убийство происходят, и последший вечер перед эмиграцией в Казахстан случается. Я вообще рассказы читаю редко — мне если вовлекаться во что-то, то обязательно монументальное и значительное, а рассказ это когда ты зашёл, а уже выходить пора. Но тут вышло приятно.

Emlkmű.

Я тут стою. Где тут — пока не знаю.
Есть рядом «Яндекс Маркет» и «КБ»
Слышны гудки: наверное, с вокзала;
асфальт как будто бы с «Париж — Рубэ».
Мне ничего не нужно между прочим.
Я тут стою. Разглядываю сквер.
Без мам и пап, кредитов и рассрочек
я привести себя сюда сумел.
Теперь стою. Припухший и притихший
от зноя и дождя, всего со всем.

Вдруг шум машин становится чуть слышен,
и после исчезает насовсем —
а в уши прорывается оркестр
с симфонией, не выученной мной.
Становится тревожно, гулко, тесно,
как посреди невзгоды бытовой,
как посреди непрожитой печали,
как посреди удушливой тоски.

Я тут стою — ссутулившись плечами,
разглядывая винный магазин,
а мимо пробираются трамваи,
и солнце отражается в Неве.
Я тут стою. Меня никто не знает.
Я спрятался в своей же голове.
Но слышится гудок — уже с завода?
того же, где ДК и виадук.

Я тут стою в любое время года.
Вокруг меня сомкнулся Петербург.

сентябрь, 2026.

Наступил сентябрь, и всё стало каким-то тягучим — как нуга из батончика «Натс», который ты спешно жевал рядом с ларьком на станции «Дикая» после похода по грибы. Тягучее ожидание трамвая на остановке, тягучая поездка через пробки из десятков машин, вставших поперек рельс и парализовавших движение, ведь их водители отрицают тягучесть жизни в сентябре и всё стремятся успеть, догнать, проскочить. Тягучее ожидание отправки рабочей маршрутки, пока в неё набиваются коллеги с жёлтыми пропусками, а водитель курит и что-то тягуче обсуждает другими водителями. Тягучий путь до офиса, где ты сидишь, уткнувшись в окно, и смотришь, как зелёный поглощается оранжевым — очень медленно, очень тягуче.

А август таким не был: я с трудом заметила, как он прошёл. Казалось, только вчера бродила по Москве вечерами, а дни сменяли друг друга, чуть ли не толкаясь. Так бывает, когда хочется где-то задержаться: на улице Чаянова после завтрака, на скамейке перед офисом на обеде, рядом с «Дизом», прячась вечером от летнего дождя под деревьями. Но всё скоротечно и быстро становится вчерашним днём.

Тягучий ли сентябрь в Москве? Или Москва вопреки обзывательствам не тянется, а всегда бежит и спешит. Но там тоже уже дожди и оранжевые пятна расползаются по траве. Страшно поехать туда и увидеть, что мир тянется теперь и там — и так будет до следующего лета. Вот выйду я из офиса опять — а там уже не розовый закат за строящимися небоскрёбами и кранами, тянущимися к ним, а темнота, что кроссовки не разглядишь. Вот встану я утром, чтобы пойти на завтрак, а там тоже темнота. И где мои кроссовки?

Не хочется завязнуть в этой нуге, закрутиться и стать гусеницей, из которой может и не явится прекрасная бабочка через семь месяцев. Хочется сбежать из Петербурга, но в то же время не хочется узнать, что этот побег лишит мечты, что где-то ещё не тягуче и можно выбрать «Баунти», который откусил и ничего к губе не прилипло, не растянулось. Только райское наслаждение.

moscow calling.

я бы шёл, от ветра ёжась,
к ближней станции метро,
и в руке вертел тревожно
карабина бугорок,
я б смотрел на твои ноги,
не решаясь подойти,
я б справлялся с комом в горле,
я б придумывал мотив.

***

пять минут до Белорусской —
не умру ль сегодня чмом?
что сильнее — это чувство,
что искрится под ребром,
или доводы рассудка
о бесплотности мечты,
к шее липнет ворот куртки,
я иду, куда и ты,
ты мне нравишься пи**ец как —
но об этом не сказать,
мир вокруг хрустит, как ветка,
мир грохочет, как гроза,

видела ли ты сегодня,
как ловил твой каждый жест,
прячась за стаканом колы,
свой скрывая интерес,
а теперь от ветра ёжась,
к ближней станции метро,
я иду, тревоги множа,
распуская каждый шов,
три минуты — бесконечность —
скоро явится вокзал —
я боюсь не только встречи,
а себя в твоих глазах.

***

вечер тёплый — на Тверскую,
на Садовое кольцо
повернул и городскую
пыль накинул на лицо,
ни о чем не беспокоясь,
расцветая и искрясь,
я пишу голосовое
о случившемся сейчас,
о неважном, бестолковом,
взволновавшем, но простом,

между нами было слово —
мне достаточно на том.

сентябрь, 2026.

ГУГЛДОК.

Трамвай идёт в трамвайное депо —
или ходить умеют только судна?
Я пялюсь на открытый гуглдок,
где буквы рассыпаются как пудра —

теряя смысл — а важные слова
вновь остаются сказанными в небо,
в трамвайное депо идёт трамвай,
я пялюсь в гуглдоки до обеда,

потом встаю и кофе долго пью,
смотрю уже в окно, в окне — невнятно,
как будто натянули простыню,
чтоб город навсегда от солнца спрятать,

трамвай идёт — куда идёт трамвай?
Обуховский завод в окне белеет,
вода питает треснувший асфальт
и утекает вниз на невский берег,

а я всё также пялюсь в гуглдок —
слова в нём расползаются как пятна,
трамвай идёт в трамвайное депо,
я ёжусь от того, как неприятно,
справляться с подступившей тошнотой,
возникшей из-за временной печали,
что ты не прочитаешь гуглдок
и не узнаешь, что он означает,
а я останусь просто NPC
в твоей судьбе — невзрачен каждый пиксель,

закрою комп и вызову такси,
чтоб убежать куда-нибудь от мыслей,
которые не вместит гуглдок —
они распространились, как простуда.

Трамвай идёт в трамвайное депо —
или ходить умеют только судна?

апрель, 2026.

не к А.Я.

А я хотел бы стать таким, как ты —
обычным, неприметным… и спокойным.
Чтоб никакой ненужной суеты
и никакой тоски, скребущей в горле,
чтоб ни любви — с разбега и в обрыв,
чтоб ни весны —
от Финского озябшей,

чтоб никакой бы не было любви,
чтоб горче не было и не было бы слаще,
чтоб не было прекрасней и светлей,
чтоб не было темней и безразличней,
чтоб я не думал больше бы о ней —
и был нормальным, правильным,
обычным.

Я злюсь теперь всё время на себя,
мне хочется крошить себя и резать,
и я не понимаю, кто же я —
как справиться с боязнью и болезнью,
ведь я хотел бы стать таким, как ты —
не ищущим побега или шторма,
предметом совершенной пустоты
и образцовой нотой из валторны,
что правильно и весело звучит —
и всем с ней тоже весело и верно,
её мотив так не слезоточив —
не стоит ни ножа, ни револьвера.

Теперь мне остается ничего —
скулить на кухне в форточку ночную,
в окне лица пугаясь своего,
что стянуто печалью подчистую,
размыто, словно талая вода,
я узнаю себя уже едва ли —
кто я, зачем я и куда,
к чему слова, омытые в печали,
к чему слова, омытые в любви,
чтоб от любви навечно отказаться.
Я так хотел бы стать таким, как ты —
с начала, может, нового абзаца,
я так устал — с разбега и в обрыв,
я так устал от страсти и вины,

я больше не хочу ее любить —
я больше так хочу ее любить.

апрель, 2026.

Что меня и радует в феврале — несмотря на всю его безнадежность, бесконечность и тошноту —, так это красота, которой, к счастью, свое место отведено. Главное ее разглядеть — даже при короткой прогулке от стройки до стройки. Или во время променада по коридору, чихая и кашляя. Или через абсолютную темноту, разрастающуюся из груди.

В такие моменты у меня в голове часто возникает четверостишие Андрея Вознесенского. Я его очень люблю, и тут оно будет уместно — ведь после добавления последнего фото в карусели, оно вновь возникло у меня в голове.

«Можно и не быть поэтом,
но нельзя терпеть, пойми,
как кричит полоска света,
прищемленная дверьми».

Приходится освобождать полоски света, иногда приоткрывая двери.

K.W.

Мне кажется,
с тобой приятно спится,
и я б, наверно, выспался
отлично —

я думаю об этом в электричке,
рассматривая поручни
и лица,
волнуясь за цветастые пакеты,
зажатые
среди голеностопов,
я слушаю, как бряцают монеты,
сбежавшие
из вычетов налогов,

мне кажется,
с тобой молчать приятно,
и я б смолчал о многом
и немногом —

я думаю об этом за тетрадью,
куда свои фиксирую тревоги,
11:15 — из-за кофе,
12:45 — из-за работы,

я не боюсь природной катастрофы,
как и
катастрофической природы,
я всматриваюсь в розовые тучи,
плывущие с утра
над «Лондон Моллом»,
я знаю, отчего б мне стало лучше —
мне стало б лучше,
если б я с тобою
проснулся, в забытье пробыв
двенадцать
часов — и сверху где-то пять минуток,
не важно, что вокруг —
отель, палаццо,
мы в Альбукерке или в Петербурге,

мне кажется,
с тобой приятно спится,
и я б, наверно, выспался
отлично —

я думаю об этом в электричке,
склонившись
над закрашенной страницей,
где каждый сантиметр
измазан чёрным,
не разобрать ни линии, ни слова,
я чувствую печаль
и сухость в горле,
мне не сбежать из этого вагона —

но думаю об этом между делом —
с платформ, с мостов, с причалов
и с балконов,
я засыпать с тобою
так хотел бы,
мне б было так приятно

и спокойно.

январь, 2026.

Поднапряглась и вспомнила всё, что было в 2025 году, снабдив фотографиями. Цель на 2026-й — наладить баланс.

*Соцсеть «Инстаграм» принадлежат Meta — организации, деятельность которой признана экстремистской и запрещена на территории РФ.

Вот мне и 33 года.

Какие итоги? Я стала человеком-пауком. Шутка.

Не стала, но старалась преодолевать страхи и зависимости — иногда успешно, иногда нет. Психологически восстановилась после аварии и проехала >3600 км на велосипеде. Преодолела страх полётов и слетала к друзьям в Ереван. Снова начала писать стихи после перерыва почти в три года. Впервые посмотрела «Твин Пикс», попробовала флэт уайт и проехала более 100 км за раз на шоссейнике, научилась пользоваться ручной кофемолкой, делать кофе в воронке и ездить на контактных педалях, снова смогла засыпать без сосудосуживающих капель. Скатала ночной заезд до Щучьего озера и Women’s 100.

Получалось не всё. Я не разобралась с выбитыми зубами, не собрала до конца гравийник и пропустила весь сезон, однажды сбежала с велотренировки, потому что испугалась лыжероллерной трассы, а еще раз чуть не потеряла сознание на остановке в Парголово от усталости. Разбила телефон в дребезги, выронив его на проезжей части, рассорилась с другом, взорвала три колы в морозилке. Не дописала множество стихов, так как потеряла суть.

Все это жизнь, будем жить дальше.