Постпросвещение

Я уже писал о модернизме и постмодернизме. Переход от модерна к постмодерну ознаменовала Вторая мировая война, хотя его причины были глубже: последствия Первой мировой, крах позитивистской эпистемологии и появление оружия массового уничтожения. Эти факторы подорвали веру в истину, гуманизм и научно-технический оптимизм – основы эпохи модерна со времён Просвещения.

Если постмодернизм привлёк левых активистов, то правоконсервативное движение обратилось к «постпросвещению». Неореакция и «тёмное просвещение», хотя и возникли позднее, разделяли то же недоверие к истине, гуманизму и научно-техническому оптимизму, но искали ответы в консервативных идеалах: авторитаризме, иерархиях и примате биологии. Постмодерн критиковал модернизм, а «тёмное просвещение» противопоставило себя идеалам Просвещения.

Несмотря на различия в отношении к человеку и социальным иерархиям, постмодернизм и неореакция сходятся в релятивизации Истины. Оба течения отказались от главенства эпистемологии в пользу аксиологии: правильность определяется не универсальной истинностью, а моралью и ценностями. Постмодернисты черпают ценности в равенстве и справедливости для угнетённых, неореакционеры – в биологической общности и традиционных иерархиях. Первые считают все идеи равноверными, вторые основывают истинность на праве сильного.

Для неореакционеров право сильного становится правом устанавливать истину – не универсальную, а действующую лишь там, где «сильный» способен её поддерживать. Либертарианство в их интерпретации сводится к конкуренции между диктаторами, чья эффективность определяется масштабом силы. «Слабым» остаётся уповать на милосердие властителя и надеяться, что его конкурентоспособность будет зависеть от благосостояния подданных.

Такое толкование либертарианства в неоконсервативном ключе проникает в политические движения как на Западе, так и в России. Однако это противоречит классическому либертарианству – модернистской идеологии, предлагающей универсальную истину и естественные права человека. Радикальные постмодернисты и неореакционеры отвергают концепцию естественных прав, не видя авторитета, способного утвердить такую истину. Левые постмодернисты придерживаются релятивистского равноправия знания, правые неореакционеры ищут для него авторитет – Бога, Мудреца или Правителя.

Александр Бочаров из Фронды написал отличную статью об этих тенденциях, показав их несоответствие классическому либертарианству.

Прогрессивное либертарианство представляет собой рынок идей, где они конкурируют через человеческие слова и действия. В отличие от релятивистов, мы считаем, что одни идеи могут быть объективно лучше других. В отличие от реакционеров, мы полагаем, что идеям не нужен особый авторитет для монополии. Люди сами оценивают эффективность идей, и в результате побеждают лучшие.

К сожалению, современная политика отдаляется от этого рационального представления. Людьми движут эмоции и авторитеты, а не рациональное стремление к улучшениям и прогрессу. Хотя прогресс заключается в том, что более успешные теории сменяют менее успешные благодаря своей эффективности, он не является линейным процессом постоянных улучшений. В современном мире избиратели голосуют не за идеи, а за субкультуры (вроде «правых» и «левых»). Когда идея Истины отходит на задний план, а люди выбирают идеологии под влиянием социализации и популистских лидеров, возникает поляризация, выгодная прежде всего тем, кто наживается на манипулировании общественным мнением. Большинство политиков стремится к власти, а не к её ограничению. Поэтому их популизм, осознанно или нет, выстраивается вокруг существующих политических субкультур и нацелен на сохранение властных полномочий.

Оптимизм прогрессивного либертарианства в том, что эта ситуация не вечна – люди не обречены на регрессивный сценарий «тёмного просвещения». Даже сегодня в политической практике мы оставляем за собой свободу на рациональные мысли — о естественных правах, о свободной рыночной модели общества. И это то что делает нас либертарианцами, а не желание власти навязать свои собственные рецепты счастья всем окружающим.