Я вышел с пьесы «Свадьбы не будет» театральной группы «Фулькро» — и сел писать, пока не разлетелось ощущение.

«Фулькро» — это независимая труппа, которая уехала из России после вторжения в Украину. Уехала осознанно — не просто из-за страха, а из несогласия. С Путиным, с его войной, с его избирателем. Репатриировались в Израиль, и — то ли по везению, то ли по таланту, то ли благодаря связям, а скорее всему вместе — сумели здесь закрепиться и продолжить заниматься театром.

Так получилось, что я не театрал. В детстве мама таскала меня в донецкий драмтеатр — и театр всегда казался мне чем-то неживым. Каменным, пафосным, надуманным. Потом моя бывшая девушка познакомила меня с авангардом. С живым, резким, тревожным театром. Так я узнал и «Фулькро». Это, наверное, уже пятая их пьеса, на которую я попал. И — достаточно случайно — попал именно на «Свадьбы не будет», автором которой стала моя хорошая знакомая Алина Фаркаш.

Это пьеса о жизни до и после ядерной катастрофы. Сначала — о свадьбе. О попытке построить что-то красивое даже во время войны. Люди создают себе иллюзию счастья. Вот-вот прозвучит «и жили они долго и счастливо». Но — не прозвучит. Потому что приходит конец света.

Сказочный, нарочито вымышленный мир резко сменяется документальным. На сцене — воспоминания хибакуся (по-японски — «люди, пережившие свет»), выживших после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Эти тексты — не литература, не стилизация. Это реальные свидетельства, собранные художественной группой в ходе экспедиции в Японию. Они сделаны аккуратно, с уважением — и от этого звучат ещё страшнее.

Но спектакль не о страданиях ради страданий. Это не обвинение. Это попытка понять, что с нами будет дальше. Что остаётся человеку, когда он проходит через невообразимое.

После антракта всё резко меняется. Вторая часть поставлена как американское ток-шоу. Да, это отсылка к реальной истории: были такие передачи, куда хибакуся приходили, чтобы рассказать свои истории американской аудитории. И вот тут появляется и ирония, и гротеск, и жёсткая насмешка над американской поп-культурой, превращающей боль в формат. Но в этом всём — не пародия, а попытка показать, как культура бессильна перед катастрофой.

Больше всего меня зацепили авторские вставки — там, где Алина Фаркаш вводит в спектакль саму себя, делает себя персонажем. Эти фрагменты играет Полина Пахомова — и делает это очень точно. Там, где всё может уйти в абсурд или в боль, вставки Алины возвращают структуру. Через них становится яснее, о чём это всё. Это не мораль и не манифест — это честный поиск.

В одном из монологов персонаж (Алина, в исполнении Полины) делится мыслью, которая остаётся со мной до сих пор. Мыслью простой и страшной. Когда начинается тотальная война, когда речь идёт не просто о победе, а об уничтожении, выбор оказывается предельно циничным: либо убивают твоего ребёнка, либо — чужого. И те, кто говорит о мире, сидя в европейских креслах или выходя на митинги против Израиля, не делают этот выбор. Они могут рассуждать, потому что их дети в безопасности. А тут — нет.

И всё же это не спектакль про милитаризм. И не про пацифизм в чистом виде. Это спектакль про то, что остаётся. О последствиях. О том, как живут люди после. И о том, что, может быть, не каждая война одинаково чудовищна — но атомная война выбивается из всех. Она разрушает не просто города. Она разрушает саму возможность жить после.

Мне не показалось, что спектакль навязывает какую-то политическую позицию. Скорее, он болтается в этом разрыве. Между попыткой понять, кто виноват, и отказом искать виноватых. Между тем, чтобы осудить, и тем, чтобы просто зафиксировать. И в этом его честность.

И, в конце концов, он подводит к одному вопросу: а ради чего жить? Если даже после ядерной войны «не все мы умрём» — как было написано на футболке кого-то из труппы или зрителей — что делать тем, кто выживет?

Это не реклама, но вот канал Алины, кому интересно, а вот — ссылка на Фейсбук театральной труппы «Фулькро».

Бухта Левиафана 🐋