Пейзаж с ящерицей

А в Квинсленд вернулись дюгони и их населенье - растет!

Вышел осенний номер "5-й волны" - с подборкой из "Экспедиций".
https://www.5wave-ru.com/volume-4-15-2026/08
Огромное спасибо Юлию Гуголеву и Maxim Osipov и журналу вообще!

(В одном каталоге название этой птицы - пугливый альбатрос - сопровождалось пометкой "Он не пугливый, он просто нас знает".)

Тоже напомнили

Ветер встал от восточных гор, закрывая дорогу в Сад,
теперь он приводит в движенье воду, толкает каждый росток.
Ушедшие навстречу ветру не приходят назад,
и значит, те из нас, кто устал, выбирают путь на восток.

Это очень большая земля, а нас немного живет на ней,
мы не можем себе позволить выбрасывать любые дары,
пламя меча на границе Сада — ориентир для птиц и коней,
чудные тернии и волчцы питают наши костры.

Реки серы, реки огня – прекрасное топливо для машин,
наше железо уходит в землю, земля дает пшеницу в ответ,
свет, которому мы не внемлем, пригоден для измеренья лет,
и прах земной создает кувшин — и то, что льется в кувшин.

Ангелам все это несколько странно, слетая в последний час,
они висят в слоях атмосферы, как придонная рыба во льду.
Но сотворивший левиафана и вслед сотворивший нас,
вероятно знал, что он имел в виду.

Опасность сверху.

- Шедим, дети Адама и Лилит,
дети Самаэля и Лилит…
Да нет, все просто:
она вышла замуж второй раз,
и это коэнам нельзя жениться на вдовах,
а к Самаэлю, ангелу-истребителю,
это не относится…
но куда важнее – дети воздуха и огня,
крылаты, ходят на птичьих лапах,
не привязаны к определенному облику.
Едят, дышат, размножаются и умирают как люди.
Но не так, как люди.
Этических различий тоже нет:
когда Ашмодай, князь шедим,
на три года подменил царя Соломона, –
тут говорящий ухмыляется, –
никто не заметил разницы между работящим чертом
и самым лучшим правителем на свете.

Когда тебе на голову валится адвокат,
весь в шелке, кашемире и аббревиатурах,
первая реакция – страх,
особенно, когда на самом деле плохо.
Но последнее, чего может ждать
пилот гражданской авиации –
лекции по невесть чьему фольклору
над чудовищно дорогим кофе,
который не хочется пробовать.

- Где живут? У себя. Как бы за стенкой.
На расстоянии вытянутой руки.
Ну а «чертями» их прозвали потому,
что обычно люди сталкиваются с кем?
С буйными подростками, преступниками,
ну и с теми беднягами, кого маги
выдергивают в свои пентаграммы… –
отражение адвоката пролетает по серебряной поверхности окна
как лист под июльским ветром.
– Как вы понимаете, любви к человечеству
это не вызывает.

Пилот думает: зачем он все это слушает?,
но руководство компании настояло.
Он очень боится, что сейчас возьмет и поймет.

– Наоборот все еще хуже.
Ладно, маги и волшебники ходят за рабами.
Но это уголовщина, это работа полиции.
Но есть еще сновидцы.
И вот это катастрофа.
Конечно, истинный сон способен увидеть лишь один из ста тысяч
и не чаще, чем раз или два в жизни –
но людей-то миллиарды.
Представьте, едете вы на работу утренним червяком,
а посреди сегмента он к вам засыпает
и видит вас всех – как ему Босх на душу положит.
Ему хоть бы что, он проснется.
Или не проснется, если уж слишком испугался.
А вот пассажиры потом полжизни ходят
по врачам и психологам,
выбираются из того, во что их упаковало.
Вы представьте состояние существа,
которому сын Адама от Евы,
наделенный правом давать имена,
сказал: «Ты – кошмар, ты кровоядное чудовище»?

Пилот медленно поднимает глаза.
Лист все еще летит, во сне и здесь.
– Да, – соглашается адвокат. –
Вы сказали: «самая прекрасная на свете.
Та, которую я люблю.»
И три года каждую ночь видите ее во сне.
Ей некуда деваться.
Она сожрала бы вашу печень,
но не может.
Если подойдет на расстояние удара,
она исчезнет.
Останется только ваша мечта…
Она же у вас, – морщится адвокат, – каждый раз разная.

Пилот не говорит: я не хотел.
Пилот не говорит: я сам живу от ночи до ночи
и не помню, что делаю днем –
при том, что авиация такого не терпит.
Пилот не говорит: я мечтаю забыть.
Потому что это не вся правда.
А чистая правда – он не помнит ее лица.
Только серую тень,
летящий лист,
радугу после дождя
и знание –
она прекрасней всего на свете.

Он глядит на адвоката,
на черные волосы, на острый профиль,
и говорит: может быть меня убить?

– Но она же первой на вас посмотрела.
И все равно не поможет.
Только, если вы забудете. По доброй воле.

– Я не смогу.

– Сами – нет. Но тут есть кому помочь.
Если вы согласитесь.
Вы забудете, и она освободится.
Но мы искали вас три года…
Оттуда люди выглядят совершенно иначе,
а вы еще и летаете…
Оно успело в вас прорасти. Очень глубоко.
Даже если вытянуть все до ниточки,
вы будете знать, что потеряли что-то.
Что-то важное, большое.
Вы начнете искать.
И можете найти.

Пилот не верит, он только помнит
мгновенную тень ужаса и усталости в ее глазах.
Каждую ночь, на долю секунды,
прежде чем она улыбнется.

– У меня, – говорит пилот,
и пробует, наконец, совершенно замечательный кофе, –
есть идея.

Потом он живет на теплом берегу в полукилометре от рифа.
Нырять, конечно, не может,
но плавание с трубкой – это почти полет.
Почти заполняет пустоту.
Обидная история.
Вытолкнул велосипедиста из-под машины,
сам почти и не расшибся,
но чувство равновесия
стало говорить и показывать лишнее
и не поддалось лечению.
Летать с этим нельзя.

Он точно помнит, чего у него теперь нет,
и выстроил жизнь вокруг
тропического моря,
деревянного дома,
нагретого солнцем пирса,
текучего кода.
Если правильно подобрать последовательность слов,
они делают работу,
работа меняет мир.
Почти магия.

Ходит гулять, беседует с почтальоном,
узнает в лицо всю долгоживущую рыбу
и трех местных крокодилов.
Ведет позиционную войну с гигантской цаплей,
убежденной, что вся его рыба принадлежит ей.
(Вы пробовали возражать серой цапле
ростом вам под подбородок?
То есть, фактически, летающему ящеру.
И характер не вымер.)

В конце концов он сдается.
Теперь она просто прилетает, устраивается рядом
смотрит на воду и выбирает, что ей нравится.
Иногда приносит окаменевшие веточки,
ракушки, лягушек.
Он такое слышал только про врановых,
но, с другой стороны, врановые
(острый нос, круглый глаз,
мелькнувшее «Ашм-чтототам» на визитке,
ничего не было никогда)
постоянно живут с людьми.

Когда она исчезла, он искал, спрашивал у рейнджеров,
сидел на пирсе как пустая камышинка.

А весенним вечером
цапля возникла из дождя,
почти неотличимая от серых полотен воды,
взъерошенная, мокрая и кривая,
чуть не рухнула на причал,
перевернула ведерко с рыбой
и уронила к его ногам кольцо.
Большое, под мужскую руку,
серый металл в каких-то водянистых разводах
цвета пера.
По центру обода внутри и снаружи –
коробчатая надпись.
Он не читает на этом языке,
но точно знает слова.

Цапля встряхивается, обдав его брызгами радуги,
говорит: «Я помню.»
И не ждет ответа.

Надпись на кольце:
«Это не пройдет.»
надпись внутри –
«И это тоже.»

Да, да, да, вы все правильно увидели.

C новым годом!

Напомнили

12.


Там живёт дочь Гиппократа,
формой и видом подобная
великому дракону.

сэр Джон де Мандевиль


Сэр Джон де Мандевиль,
Благородный англичанин,
Совершил убийство и отправился путешествовать.
Он был в Татарии, в Ливии,
Во всех трёх Катаях
И в Иерусалиме, неоднократно.
Он видел,
Как хлопковые кусты
Порождают маленьких ягнят —
Ветки наклоняются под тяжестью,
И ягнята едят траву,
Нагуливая бумажную шерсть,
Как люди-моноподы
Отдыхают в тени
Своей единственной стопы,
Как храбрые путешественники
Идут Долиной Смерти —
Четырнадцать вошло, только девять вышло,
Как садится солнце
Над зернохранилищами,
Которые построил Иосиф Прекрасный.
Как вокруг огромного мира
Гудит огромное море.

Сэр Джон де Мандевиль
Был выдумкой писателя —
Священника или врача,
Почти наверняка не покидавшего
Пределов Европы.

В начале пятнадцатого века
Книгу перевели
На родной язык персонажа.
В начале пятнадцатого века
Даже в деревнях
Одна пятая населения умела читать.
Люди собирались в домах у грамотных,
Разбирали скверный рукописный текст
И слушали.
Как дождь, как морскую раковину.

Пятьдесят лет спустя
До Англии добралось книгопечатание.
Представьте себе последствия.

В 1497-м Джон Кабот
Причалит к берегу страны,
Которую примет
За земли великого хана,
Воспетые Мандевилем.
Тут всё не так, скажет он,
Но очень, очень интересно.
Да, согласятся король
И купцы города Бристоля,
Это и вправду очень интересно.

Через триста лет армия Веллингтона,
Воюющая в Испании,
После тяжёлого перехода
Выйдет к морю.
И выдохнет — дошли. Вот он — дом.
Никому из них не придёт в голову,
Что это испанское море,
Потому что море — это всегда Англия.
Любое море, везде.
Если когда-нибудь эти люди
Спустят челнок
В подлёдные воды Европы,
Им будет уютно там,
В чёрном небе над Юпитером,
Потому что сэр Джон де Мандевиль...

Вот вам настоящее давление
Письменного источника,
На довольно устойчивую культуру, —
Заключает лектор. —
А вы говорите, средневековье,
Люди с пёсьими головами.

— Но их-то не бывает? —
Спрашивает студентка.
— Кинокефалов? Нет, не бывает.

Лектор быстрым движением,
Надеясь, что никто не заметит,
Облизывает глаза.
Зима, Москва, кондиционеры —
Очень сухой воздух,
Большое неудобство для представителей
Его биологического вида.
Впрочем, цветник в аудитории
Искупает эти неудобства.
Представители его вида
Очень любят человеческих женщин,
Что тоже нашло отражение
В разнообразных источниках,
В том числе и восточно-славянских.
Мужчин, впрочем, тоже.
Одна его родственница, с острова Кос,
Дочь Гиппократа, да, того самого,
До сих пор вспоминает
Того священника или врача...
Очень хороший рассказчик.

И потом — он слышал море.

Это ваши скворцы? Это - ваши скворцы?! Немедленно проводите меня в земное консульство.

Слово вынимает значения из тумана как месяц нож из кармана –
взблеснет, и мир опять предстанет понятным, прочным, летальным – то есть, детальным.
Достаточно переименовать Ормузский пролив в пролив Аримана,
и все происходящее там станет нормальным.
Это как древний шумер, произносящий «половина второго» –
и время послушно делится, речной водой истекая,
как Адам, впервые углядевший под берегом стеллерову корову
и осознавший – корова, только морская.
И только одно непонятно (дыра торчит неопрятно,
хлопает рваным краем, распространяет пошесть, волчцы, цунами),
кому и какое имя придумать, чтобы смысл не просто пришел обратно,
но, и оставшись с нами, остался нами?

напомнили

22.

Четыре с половиной тысячи лет назад
Змеи перестали умирать.
Вы знаете эту историю:
Гильгамеш,
Господин закладки сооружений
Города Урука,
Добыл себе
Цветок вечной молодости —
И неосторожно
Оставил его у водоёма.
Большая змея, земляной лев,
Прошелестела мимо,
Подобрала.
Дальше получилось странно:
Они всё-таки стареют,
И тела их со временем
Не выдерживают обращения,
Но змеи приходят обратно.
Те же самые. Проверено.
Может быть, подкрутили
Генетическую память.
Или сделали что-то другое,
Совсем простое —
Змеи ведь по сути своей
Несложные существа.
А может быть, дело в том,
Что цветок был один
И предназначался одному,
А они применили его
Всем змеиным кагалом —
Змеи могут есть друг друга,
Но в самом важном они
Заклятые коллективисты,
Куда там муравьям...
И у них это распространяется
Не только на представителей вида.
Да, они всё время
Пытаются поделиться —
Что им стоит?
Их интересует белок,
А если всё остальное
Сможет жить вечно,
Они не будут против,
Они будут довольны,
Они скажут — это хорошо,
И поползут дальше.
Но их жизнь —
Это яд для всех остальных.
И помогает
Только в очень редких случаях —
Помните того мальчика?
Пока это так. Пока.
Змеи — несложные существа,
Но очень упрямые.
Они меняются.
И вот теперь я думаю:
То, что они попробовали
Отдать людям тогда,
В райском саду —
Что, что, что это было?

Что мы все эму и эму - это казуар плывет.

Окружающий мир как-то предельно бессовестен, но в чудном городе Оранже полицейский гоняется за эму, потому что эму на трассе представляет опасность для себя и окружающих.

Напомнили

* * *

Ходит овечка мимо крыльца.
Ищет овечка Чёрную Речку,
Выйди на берег, моё сердечко,
Выплыви на ловца.
Позарастали стёжки да грядки,
Бродят вараны по танцплощадке,
Ходит овечка мимо дверей,
Ищет овечка Чёрную Речку,
Позавчерашней пареной речью
Вскармливает хорей.
Выйди на берег, здесь – по колено.
Кто там заводит песню военну?
Чей патефон охрип от прелюдий?
Рушатся стены, выйди ко мне.
В небе плывёт голова на блюде,
Ходит овечка там, на луне,
Ищет овечка Чёрную Речку,
Млечная речка поит овечку,
Вот и не пусто, вот и житьё,
Ветер горит от свечки до свечки,
Выйди на берег, сердце моё.

Нас приставка не обидит, в ней заранее сообщается:
провидение — провидит, привидение — является.
Нет нужды в театре, мистике, и убийстве через штору,
если доверять лингвистике, тихой, будничной, в которой,
смысл и форма прочно связаны. Если впрямь явился… житель,
даже если вправду — сказано, даже если правда сказана, от нее добра не ждите.
Там где хаос плещет гривами и насквозь сюжеты режет,
выручает только тривиум, скучный плоский школьный тривиум (и квадривиум —пореже).
Знать, читать, ловить схематику и не возвращать билета —
ведь на свете есть грамматика, все на свете есть грамматика, даже если света нету.

В этот день

Язык, кодифицированный по самиздату и канцеляриту,
по Ветхому Завету и театральной фене,
превратился в форточку, которая вечно открыта
и лезет наискосок в беззащитный мир сновидений,
и там, где чудеса и чудовища теснятся под небом низким,
там, где пустыня внемлет Богу или дурману,
поет стоголосый хор – «да закройте этот английский!»,
и выпадает в окно, в Present Perfect – и на экраны.

А на уме у меня, что если черной-черной ночью по черному-черному острову Филиппа таинственно перемещаются черные-черные ниндзя, то это они уже привили тысячу пингвинов от птичьего гриппа и твердо намерены в ближайшее время привить еще четыре (то есть, пока пять из наличных сорока тысяч).

https://author.today/work/621833
Из дома (в XIV веке) вышла городская шпана с веревкой и мешком и отправилась в очень дальний путь - а по дороге стала кем-то совсем другим, наследила по всей истории и незаметно сменила жанр с плутовского романа на производственный. Перед вами трудовая книжка господина де Сен-Жермена.
Примечания криптилии:
Интермедия из третьего тома вот этого цикла - https://author.today/work/series/3612
Сам том будет опубликован во благовремении, но мы постарались, чтобы интермедия могла читаться отдельно.

Геральдическая