В разговоре с Батюшкой Лютером (кто еще не слушал, запись – вот здесь) мы много говорили про свет и тень как метафорические выражения определённых стратегий познания. Лютер сказал, что расширение области света – это, на его взгляд, хорошая стратегия инклюзии для церкви. На что я ответил, что свет эксклюзивен, а тень инклюзивна. Свет выхватывает, тень принимает. Властное вмешательство «света разума» может приводить к искажению и насилию над тем, на кого он направлен. Расширяя область света мы не спрашиваем тех, кто находится в тени, хотят ли они оказаться на свету?

Приведу пример. Мы со студентами на занятиях по экклезиологии всегда один из семинаров посвящали теме женского священства. Это интересная дискуссия, которая ведется в православии уже не одно десятилетие. На мой «просвещённый» взгляд, у нас в церкви нет никаких принципиальных препятствий для появления женского священства. Все аргументы, которые существуют, в основном связаны с традицией, а традиция, как известно, постоянно переизобретается. Но я довольно часто сталкивался с тем, что главными противниками идеи женского священства, оказывались именно девушки. «Нам это не нужно», – говорили они.

Женщины в православной экклезиологии находятся в церковной тени. Они, как правило, не упоминаются в экклезиологических теориях, и единственное место в них, где женщины обретают свою субъектность, – это дискуссии о женском священстве. И тут у богословов-просветителей (типа меня) возникает острое желание «причинить добро» и начать бороться за введение женского священства – вытащить из тени на свет, не спросив нужно ли это самим женщинам. В итоге получается то самое насилие света: во-первых, женщины чувствуют, что их заставляют участвовать в том, о чем они не просили; во-вторых, «просветители» ставят их под удар противников женского священства и т.д. Верно и обратное, если они сами выступают с инициативой равных возможностей, к этому тоже надо прислушаться.

Но я хочу вернуться к тезису о расширении области света. Это интуитивно верная мысль, просто нужно определиться с тем, о каком свете идет речь. У Светланы Бойм в статье «Сценография дружбы» есть тонкое различение между enlightenment и luminosity. Она отталкивается от рассуждения Ханны Арендт, что в тёмные времена, в экстремальных обстоятельствах озарения исходят не от философских концепций, а от “неопределенного, мерцающего и часто слабого света“, который мужчины и женщины зажигают и проливают на отведенное им время жизни. Возникающее освещённое пространство – это пространство гуманности и дружбы, которая – «не про то, чтобы всё осветить или затемнить, а про общие тайны и игру с тенями» (друзья – всегда заговорщики). Цель этого света – не просвещение (enlightenment), а свечение (luminosity), не поиск ослепительной истины (blinding truth), а поиск случайной ясности и честности (occasional lucidity and honesty).

Свет просвещения как свет модерного Разума всегда идёт извне, это свет, который светит откуда-то sub specie aeternitatis. Он доминирует и принуждает. Свет, о котором пишут Арендт и Бойм, идёт изнутри человека, его можно сравнить с люминесцентным светом, который испускают некоторые живые организмы. Это нежный свет, который обволакивает, а не выхватывает. И как верно заметила моя подруга Полина Аронсон, противоположность насилию – это не отсутствие насилия, а нежность. Про нежность, кстати, хорошо рассуждает богослов Александр Филоненко: «нежность – это внимательность к тайне Другого».

Так вот, расширение области света, на мой взгляд, возможно через внимательность/нежность к тому слабому и мерцающему свету, которым светят те, кто сокрыт в тени: женщина, заговорившая о равенстве возможностей; православный гомосексуал, заявивший о своей ориентации; богослов, предложивший неортодоксальную теорию и т.д.