#кропоткинкино

​​Persona
1966, Швеция

Медсестре Альме, молодой, недавно обручившейся шведке, досталась необычная пациентка, — актриса Элизабет Фоглер впала в апатию и прекратила разговаривать. Добросердечная сиделка заботится о лицедейке то в больнице, то в летнем домике у моря. Все больше проникаясь симпатией, Альма делится «стыдным» секретом: однажды она стала участницей оргии, и ей понравилось. Что думает об этом Элизабет? Какое лицо скрывает эта маска?

Исследованный вдоль и поперек, экспериментальный фильм-саспенс 1966 года считается одним из главных в фильмографии Ингмара Бергмана. Он же — в наибольшей степени queer. Смысловая ось картины — взаимоотношения Альмы и Элизабет, доверчивой «служанки» и загадочной «госпожи». Тяга одной женщины к другой, с изысканным благородством снятая оператором-гением Свеном Нюквистом, размыта до привязанности пара-эротической. И в том, пожалуй, не осознанное желание показать волшебство сугубо женской любви, но хищное следование самой логике сильного чувства.

Режиссера, сына пастора, сильно тяготили церковные догмы, преодолевая которые, он любил заходить в сферы трансгрессивные. В дневнике он называл себя «лесбийским мужчиной»; в «Персоне» же, придуманной во время болезни и снятой с чувством последнего фильма, Бергман попробовал вывести на чистую воду себя через обозначение summa summarum двух женщин, — возлюбленной актуальной (Биби Андерссон / Альма) и будущей (Лив Ульман / Элизабет).

Красавицы-актрисы волновали его, вуайериста от бога, он же, осознавая эротизирующую силу слов, сделал соучастником зрительское воображение в поворотной сцене признания Альмы. Медсестра рассказывает, как, оказавшись на пляже с полузнакомой девушкой, стала участницей группового секса: один парень смотрел, другой же овладел (да простит мне мнимый боженька этот высокий штиль) вначале одной, а затем другой.

Это нечто большее, нежели сладострастие хозяина съемочной площадки. Бергман ищет границу между «понять другого» и «стать другим». Альма — душа — ищет отклика в молчаливой личине Элизабет и, вдумывая близость, оказывается где-то на грани тождества.

Знатоки шведской драматургии поминают Августа Стриндберга («Игра снов», 1902), но «Персону» в ее первой, конвенциональной в нарративе части, можно назвать и «Ловушкой для Золушки» для изысканных, — как и в знаменитом детективе Жапризо, фильм в размышлении о подлинном и мнимом предлагает головоломку. Влюбляется ли Альма в Элизабет или хочет быть ею?

Часть вторая, изобразительно еще более насыщенная, норовит окончательно сбить с толку: уж не отличить, где, как и почему действуют эти две женщины, все более друг на друга похожие, и даже сошедшиеся в одно, ставшее каноническим, устрашающее лицо (см. в комментариях). Никакого вывода из этого не следует, — Ингмар Бергман не из тех, кто отвечает на вопросы. Он из тех, кто вопросы задает.

Двойничество, — лицо и маска, реальное и воображаемое, человек и его роль, — тропы классической драматургии у Бергмана достроены мотивами фрейдистскими: у фильма тяжеловесный пролог о тяге сына к недостижимой матери, что можно понять и как (тщетное) стремление режиссера постичь магию самого кинематографа, — силу в выражении женскую, но сгенерированную мужчиной. Мимолетный хуй, до сих пор вызывающий споры киноведов, прилагается.

Красиво, чувственно и, как любое сложное размышление, несколько анемично.
#неочевидноквир #квирканон