🇷🇺 Власти официально признали, что ключевая «подушка безопасности» российской экономики - Фонд национального благосостояния - тает на глазах. Замминистра финансов Владимир Колычев предупредил, что нефтегазовые доходы бюджета в 2026 году могут оказаться «намного ниже» запланированного, и компенсировать выпадающие триллионы придется за счет резервов. Ситуацию усугубляет обвальное падение цены на российскую нефть Urals - до $35-37 за баррель при бюджетном плане в $59. В январе поступления от нефти и газа, по расчетам Reuters, рухнули на 46% в годовом выражении.

Глубина кризиса оценивается по-разному, но вектор един: резервы стремительно истощаются. Аналитики MMI дают наиболее жесткий прогноз: для покрытия дефицита в этом году потребуется изъять из ФНБ около 3 трлн рублей, плюс 700 млрд на текущие расходы. Это оставит в фонде лишь 400 млрд - сумму, которой хватит лишь на 3-4 дня федеральных расходов. Более осторожные оценки, как у ВТБ или экономиста Дмитрия Полевого, отводят ФНБ срок в 1,5-2 года. Однако все сходятся в главном: ликвидная «наличность» фонда (юани и золото) близка к историческому минимуму. Запасы золота с начала СВО сократились на 71%, а валютные активы (теперь только юани) упали до $30 млрд - низшего уровня с 2008 года. Дальнейшее падение цен на Urals или курса рубля ускорит исчерпание фонда.

Озвученное Минфином предупреждение - не просто констатация плохих цен на нефть. Это сигнал о фундаментальном кризисе бюджетной модели, завязанной на сырьевую ренту, которую теперь не удается удерживать ни ценой рекордных скидок, ни полным переформатированием экспортных потоков. ФНБ, создававшийся как «фонд будущих поколений», де-факто превратился в оперативный счет для финансирования текущего дефицита, и этот ресурс на исходе. Власти стоят перед сложным выбором: либо болезненно сокращать расходы (в том числе на силовой блок и соцобязательства), либо запускать масштабную денежную эмиссию с риском раскрутки инфляции. В любом случае, эпоха, когда нефтегазовые доходы стабильно покрывали амбиции бюджета, подошла к концу. Стратегическая уязвимость экономики вновь становится главным фактором политики.