Июль 2026. Глобальный тупик образа будущего для России.

Упрощенный смысл публикации Мельниченко в The Economist — российский «образ будущего» заключается в том, чтобы снова вернуться в точку 2000 года и попробовать начать заново, уже с учетом 26-летнего опыта правления Путина.

По большому счету, это тот же вариант Юмашева—Дьяченко—Волошина: сильная рука лучше русской воли.

«Вечное возвращение» — это и есть банальный запрос российских элит в условиях усталости и ощущения бессмысленности от происходящего. «Будет всё как при бабушке/дедушке Ельцине» — глубинная традиция невыбора, и всего лишь ресентимент по бессмысленно потерянной жизни последних пяти лет.

Серьезная публикация в мировом британском издании (спасибо Аркадию Островскому и его смелости) должно было запустить дискуссию на Западе о России. Но пока мы видим громкое молчание.

На самом деле отсутствие такой дискуссии, да и просто любой реакции на публикацию Мельниченко, показывает, что у Запада также нет никакого «образа будущего» в отношении России.

Удивительно: но впервые Россия вне «образа будущего»; она просто есть и ее нет в представлении будущего.

Все, чем живет сегодня мир, — это стремление использовать любой катаклизм для усиления власти бюрократии и корпораций.

Российская угроза в образе агрессора 2022 года создала идеальные условия для переформатирования Евросоюза из инновационно-финансового союза в военно-политическую структуру с утратой мировой гегемонии и переходом к региональному статусу. Америка погрузилась в собственный бульон континентальности.

В целом, западный мир никогда особо не старался заниматься концептуальным конструированием будущего России. Мифологемы американских советологов и советских американистов оказались пустышками. Подход к России всегда был ситуационным, а не концептуальным.

В канун и в момент распада СССР доминировала доктрина Буша-старшего: максимально удерживать существование слабого СССР, а при его крахе- в России должен быть авторитарный режим, лояльный Западу и финансово связанный с западным капиталом. Неоконсервативный образ русского общества (Рейган, Буш, Тетчер, Мейджор) в виде автократа -русского Пиночета на ура воспринимался либеральной общественностью в конце 90х.

В этой концепции отсутствовали требования к развитию гражданского общества, независимых судебных институтов и финансовой самодостаточности России. Зато присутствовал запрос на спекулятивный и криминальный капитал,олигархическую систему, коррупцию и значительную роль спецслужб.

Под воздействием такого подхода в России с конца 1990-х годов сформировался неестественный союз системных либералов и силовиков, просуществовавший до 2020 года.

После роста нефтегазовой ренты и оформления авторитарной системы в России Запад начал выстраивать с Кремлем модель контрактно-коррупционных связей, авторами доктрины которой стали Берлускони, Саркози и Меркель. Сырьевые контракты и допуск в корпоративный мир Запада русского прогосударственного олигархата должны были стать обменом на политическую предсказуемость и лояльность Кремля Западу.

Однако по мере развития этой химерной синергии западный мир испугался масштабов коррупционной эрозии и буквальной зависимости от геополитических амбиций Кремля. Западные элиты начали буквально вставать на колени перед сокровищами российских капиталов.

Противовесом, все постсоветское пространство Европы вплоть до Украины - рассматривалось Европой и США как адаптивная гарантия ограничения российских амбиций по мере усиления России. Украина стала той последней точкой для конфликта, которая привела к окончательному разрыву связей между Россией и Западом.