Замедление Telegram стало первым системным сигналом о переходе России к изолированной модели интернета. Лоббисты этого решения рисуют китайский сценарий с собственными платформами и технологическим суверенитетом. Реальность же говорит о том, что это будет скорее иранский вариант.

Китайская модель в России нереализуема по двум причинам: упущенное время и разница масштабов рынка. Китай начал строить свои экосистемы двадцать лет назад, когда окно возможностей было открыто, а рынок еще не сложился. Китай вырастил Baidu, WeChat, Bilibili и Alibaba с нуля на базе полутора миллиардов пользователей. Российский рынок в десять раз меньше — сто сорок пять миллионов человек. Это означает в десять раз меньше данных для алгоритмов, капитала для разработки и пользователей для монетизации. Китайские информационные системы формировались проактивно, российское же интернет-пространство схлопывается реактивно, в условиях сформировавшегося рынка.

Создать сегодня полноценного конкурента Google без миллиарда пользователей экономически нерентабельно. У бюджета не хватит денег на прямые инвестиции: потребуются триллионы рублей. В итоге российские пользователи, равно как и иранские, будут вынуждены пользоваться неконкурентоспособными местными аналогами, но за пределами страны они не будут востребованы.

Однако для Ирана это не принципиально. Его информационная политика, в отличие от России, нацелена на удержание контроля в пределах границ государства, а не на распространение влияния во вне. Ключевое различие с Ираном — в инструментах влияния на соседей. Иран находится в политически нестабильном макрорегионе и влияет на соседние Ливан, Ирак, Сирию и Йемен через милитаризованные группировки и прямое финансирование коррумпированных элит. Хезболла получает семьсот миллионов долларов в год, шиитские ополчения в Ираке контролируются напрямую, хуситы действуют при поддержке Корпуса стражей. Ирану не нужна культурная привлекательность, в его ситуации достаточно денег и оружия. Поэтому информационная изоляция ему не мешает.

Другим ключевым фактором является языковой: в Иране говорят на фарси, в сопредельных же с ним странах на арабском. Иранским элитам не нужно единое информационное пространство с соседями. У России ситуация в корне иная: даже если в сопредельных государствах русский язык не является государственным, то на нем свободно говорит большая часть их населения. Во-вторых, территория СНГ не полыхает, как Ближний Восток, а это значит иранские инструменты грубой силы работать не будут. Кроме того, элиты Казахстана, Киргизии, Азербайджана и Армении имеют альтернативы в виде Турции, Китая и Запада. Единственный работающий инструмент влияния — общее информационное пространство. Telegram-каналы, YouTube-блогеры, русскоязычная культурная среда создают органическое влияние без административного давления. Казахстанская молодёжь смотрит русскоязычный контент, потому что думает и говорит по-русски.

Закрытие этого пространства означает конкретные потери. Казахстан и Киргизия переключатся на китайские платформы. Азербайджан и Армения окончательно уйдут в турецкую орбиту. Российский контент станет технически недоступен для массового пользователя из этих стран. Мы уже потеряли Прибалтику и Украину. Теперь рискуем добровольно отдать остальное СНГ. Иран может себе позволить цифровую изоляцию — у него силовая модель в нестабильном регионе. России нужна мягкая сила для удержания относительно стабильного постсоветского пространства.

Решение о замедлении принимается в координации между группами силовиков и технократов. Но цена этого выбора — не вопрос о том, какими мессенджерами будут пользоваться россияне, а государства постсоветского пространства. Китайский сценарий требует китайского рынка и двадцати лет подготовки. Иранский подходит Ирану с его прокси и нестабильным окружением. Для России это добровольный отказ от единственного работающего инструмента влияния на СНГ и даже не российскую, а постсоветскую диаспору в остальном мире.

@Preemnik