Крейслер и компания

(продолжение)

Но напоследок слушателей ждало ещё одно изумительное исполнение, ради которого, что уж скрывать, многие и пришли сегодня в ГЭС-2. Владимир Вишневский и "Карнавал". Тот случай, когда музыка и исполнитель просто созданы друг для друга. Владимир (как всегда, умопомрачительно эффектный в своём невообразимом концертном... плаще? кимоно? с огненным рисунком, вспыхивающим в свете прожекторов) распахнул дверь из осеннего сумрака в разноцветный мир юного Шумана и его друзей: собрал рассыпанные буквы, прогулялся под руку с Эвзебием, подмигнул Арлекину, послал Эстрелле воздушный поцелуй, а Киарине — разбитое сердце, поспорил с Флорестаном, закружился в вальсе с Коломбиной, с тихой восторженностью приветствовал Шопена... Маски, конфетти, взгляды искоса, мимолётные разочарования и тревоги, игра огней и теней, радость от того, что всё ещё впереди, — всё здесь, в этих звуках, в этих карнавальных фантазиях. Театральная броскость, виртуозность, смелость, присущие Владимиру Вишневскому, оказались для шумановского "Карнавала" идеальным набором, его исполнение — выше всяких похвал. Браво, брависсимо, бис!

Сыгранная Владимиром на бис Прелюдия Франка из цикла "Прелюдия, Фуга и Вариация" завершила вечер на возвышенной и печальной ноте, и такое окончание мне показалось очень логичным.

Концерт 2. Людвиг ван Бетховен

#recitals

Из концертного зала

11.10, ГЭС-2
Исторические концерты Антона Рубинштейна. Реконструкция
Концерт 4. Роберт Шуман

Владимир Вишневский, Яков Кацнельсон, Александр Ключко, Кирилл Роговой

Программа
Роберт Шуман (1810–1856)
«Вечером», «Ночью», «Сновидения», «Отчего?» из цикла «Фантастические пьесы», соч. 12
«Вещая птица» из цикла «Лесные сцены», соч. 82
Романс ре минор, соч. 32, № 3
«Симфонические этюды», соч. 13
Фантазия до мажор, соч. 17
«Крейслериана», соч. 16
Соната № 1 фа-диез минор, соч. 11
«Карнавал», соч. 9

Вечер, о каком можно только мечтать. Четыре часа погружения в музыку Шумана — самое прекрасное, что только было написано на языке чёрно-белых клавиш.

У Кирилла Рогового, которого я слышала впервые, Шуман пока в стадии освоения. Красивый звук, прекрасная школа, всё правильно и привычно. Очень понравились "Вечером" и "Вещая птица", а вот "Симфонические этюды" пока произвели впечатление хорошей работы педагога.

Фантазию до мажор и Первую сонату сыграл Александр Ключко — пианист, которого я слышу достаточно редко. Помню его на Первом конкурсе Рахманинова, где он получил первую премию, — тогда его игра показалась мне перегруженной, массивной, слишком серьёзной. В целом это впечатление сохраняется и сегодня. Перед нами зрелый музыкант, глубокий и эмоционально закрытый. В Фантазии, которую я очень люблю с юности (а что у Шумана я не люблю? нет такого), Ключко, на мой слух, раскрылся более гармонично, чем в Сонате: лучше ощущалась форма, пианист был убедительнее и тоньше по звуку. Первая соната же стала испытанием: перед этим Яков Кацнельсон сыграл "Крейслериану", и выходить на сцену после такого всегда очень трудно. Мне показалось, что Александр играл это сложнейшее и красивейшее сочинение Шумана с желанием поднять эмоциональный градус, настичь, покорить шумановскую обречённость, заставить фортепиано взорваться и петь, как соловей, а это была ловушка... Благодарна Александру за мужество и достойную игру.

"Крейслериана" — особенное для меня сочинение Шумана, любимейшее и непостижимое. Сколько исполнений переслушано, сколько раз пережиты эти мгновения восторга и отчаяния... В памяти навсегда самый первый Крейслер Владимира Софроницкого, этот бесподобный абсолют гофмановской лавы; Крейслер Григория Соколова, самый аполлонически-рассудочный из всех, что мне встречались (таких выверенных синкоп в самых первых тактах, таких отчётливых триолей в третьей части я ни у кого не слышала); Крейслер Михаила Плетнёва, пожалуй, самый любимый — с невозможно медленным потусторонним сиянием в четвёртой части (там, где в нотах — più mosso, у Плетнёва — più lento — dolente); Крейслер Даниила Трифонова — идеальное сочетание мечтательной пылкости и печали (Трифонов вообще кажется мне реинкарнацией Шумана, настолько он точен в каждом выборе, настолько пронзителен в каждой интонации)...

"Крейслериана" Якова Кацнельсона оказалась непредсказуемо прекрасной, неожиданной, совершенной в своей неидеальности и изломанности. Пианист избрал опасный, рискованный, но единственно верный путь: отбросить всякую осторожность и нырнуть с головой в эту пучину без надежды вернуться. Характеры, образы, темпы, контрасты, динамика — продуманы, выстроены, исполнены; вспышки, всплески, провалы, лихорадочная нежность, исступлённая кантилена — рождены в моменте, выстраданы, излиты. Так легко потерять Крейслера в усреднённой старательной патетике, сумбуре и бессвязности (слышала не так давно подобное исполнение у хорошего пианиста), но, чтобы обрести Крейслера, необходимо иное: услышать, как говорит поэт. "Крейслериана" Якова Кацнельсона, вне всякого сомнения, — выдающееся прочтение шумановского шедевра, и услышать его в концертном зале — великое счастье и подарок судьбы (для меня это правда так).

#recitals

(продолжение)

Когда на сцену вышел Юрий Фаворин, вечер уже закончился, и настала ночь. Самое время для испытания несуществующей луной в "Лунной", для медленного инея Ариетты и бесконечно грустного прощания — а казалось, до него ещё так далеко...

Ничего нет лучше после таких концертов, чем одинокая прогулка по ночной Москве сквозь раздробленные блики фонарей. Получилось.

#recitals

Из концертного зала

4.10.2026, ГЭС-2
Исторические концерты Антона Рубинштейна. Реконструкция
Концерт 2. Людвиг ван Бетховен

Никита Мндоянц, Ольга Давнис, Алексей Мельников, Юрий Фаворин

Программа
Людвиг ван Бетховен (1770–1827)
Соната № 17 ре минор, соч. 31, № 2
Соната № 27 ми минор, соч. 90
Соната № 28 ля мажор, соч. 101
Соната № 21 до мажор, соч. 53 («Аврора»)
Соната № 23 фа минор, соч. 57 («Аппассионата»)
Соната № 30 ми мажор, соч. 109
Соната № 14 до-диез минор, соч. 27, № 2 («Лунная»)
Соната № 32 до минор, соч. 111

Исторические концерты Антона Рубинштейна — явление, не уступающее по масштабу, противоречивости и магнетизму дягилевским "Русским сезонам", полноценно реализованное одним человеком. История фортепианной музыки в семи главах, рассказанная страстным коллекционером эмоций, учёным мечтателем, летописцем и очевидцем, и сегодня поражает наше воображение, что уж говорить о тех, кто присутствовал на этих агонах. Как подчеркнул в прелюдии ко второму концерту цикла куратор проекта Дмитрий Ренанский, Рубинштейн бросает вызов сразу всему: физическим возможностям исполнителя, выдержке слушателей, форме концерта как таковой в ее ретроспективной академичности, но более всего — самому себе в роли мифотворца и сверхчеловека. Подобно тому, как Вагнер, отбросив театральные условности, заставил поверить в свой выдуманный мир и друзей, и недругов, так и Антон Рубинштейн направляет на сцену с одиноким роялем ослепительный луч своей творческой воли и выводит из тени своих собеседников одного за другим — не сомневаясь и не лукавя.

Согласна с Алексеем Муниповым: даже просто читать программы этих концертов — большое удовольствие. Субъективный, порой парадоксальный, но всегда убедительный и аргументированный выбор сочинений вписан в контекст времени с живостью непосредственного участника событий, каким, без сомнения, и чувствовал себя Рубинштейн. Ни намёка на хрестоматийный глянец или унылую почтительность — слушатель становится свидетелем доверительного диалога между автором и исполнителем, в котором есть место и молчанию, и огню.

Реконструировать то, чем действительно являлись концерты Рубинштейна, сегодня можно лишь частично. Новая версия этой истории исходит не из единства, а из множественности. Три века фортепианной музыки предстают в том ракурсе и в той последовательности сочинений, как это придумал Рубинштейн, но к роялю выходят разные музыканты — и это абсолютно оправдано.

Из семи концертов цикла я, к моему большому сожалению, смогу услышать только три. Но зато какие!

Два концерта уже состоялись — один, с музыкой Баха, английских верджиналистов и французских клавесинистов, я вынуждена была пропустить, а вот на второй попала, и это было совершенно особое переживание.

У четырех пианистов, выходивших на сцену в этот вечер, состоялся свой личный диалог с Бетховеном. Никита Мндоянц, исполнивший четыре сонаты (это ли не исполнительский подвиг!) представил такого узнаваемого, порывисто-отчаянного, прекраснодушного Бетховена — всё при нём, и речитативы Просперо, и стремительность Авроры, и шубертовость Двадцать седьмой, и крейслерианность Двадцать восьмой. Меня впечатлило, как пианист раскрывался с каждой новой частью всё глубже и многограннее, а финал "Авроры" стал подлинной кульминацией и триумфом.

Перед Алексеем Мельниковым стояла невероятно трудная задача: сыграть "Аппассионату" по-новому. Возможно ли это после стольких тысяч раз? Оказалось, да! Если выбрать матовый перламутр вместо стеклянной ясности, если добавить к настойчивости безнадежность, если вложить в знакомую интонацию незнакомое чувство, то на свет рождается новая интерпретация, захватывающая, непредсказуемая и убедительная.

Ольгу Давнис услышала впервые, и её игра показалась после пламенной "Аппассионаты" особенно тонкой — местами какой-то невозможно хрупкой и невесомой. В Тридцатой это было более чем уместно. Это был Бетховен далёкий, отрешённый, неявный, неузнанный. Тишина после ливня.

#recitals

Из концертного зала

26.09.2026, Геликон-опера
К 120-летию Дмитрия Шостаковича: концерт БСО им. П. И. Чайковского

Программа:

Д. Шостакович

Сюита из музыки к кинофильму "Гамлет"
‌Вступление
‌Бал в замке
‌Призрак
‌В саду
‌Сцена отравления
‌Выступление актёров
‌Офелия
‌Дуэль и смерть Гамлета

Концерт №1 для фортепиано с оркестром c-moll op. 35 с солирующей трубой

Симфония №5 d-moll op. 47

Солисты:
Екатерина Мечетина, фортепиано
Антон Шпарварт, труба
Дирижёр Арсентий Ткаченко

Юбилей Шостаковича — событие, достойное того, что отметить его с размахом. Из множества концертов, которыми всю неделю пестрела московская афиша, я выбрала концерт БСО в "Геликоне" — не самый очевидный вариант, но результат превзошёл мои ожидания.

Оркестр в потрясающей форме, что для прославленного коллектива и ожидаемо, и неожиданно — всегда есть риск, что настанет момент "почивания на лаврах", и риск, что новый дирижёр не справится с возложенными на него обязанностями (художественным руководителем БСО по-прежнему остаётся маэстро Владимир Федосеев, а вот на сцену выходят его молодые коллеги). С главным дирижёром Арсентием Ткаченко не была знакома до этого вечера — и он с первой встречи доказал, что за пультом оркестра такого уровня не может оказаться случайный человек. Впечатление колоссальное.

Закрытый, жёсткий, бескомпромиссный, экономный — таково первое впечатление. В отличие от темпераментного Синьковского, искреннего Безносикова, изысканного Чижевского, которые, каждый по-своему, взаимодействуют со слушателями напрямую, прибегая порой, возможно, бессознательно, к неким артистическим эффектам, Арсентий Ткаченко ставит между собой и залом невидимую преграду, не вынося на публику эмоции и порывы. Внешняя сдержанность, скупость жеста, выверенность движений, абсолютная концентрация — и удивительное единение с оркестром, отклик каждого музыканта на малейшее изменение химического состава музыкальной материи. Отсюда и предельная точность штрихов, идеальный ансамбль (с первых же сфорцандо в Прологе к "Гамлету"), невероятная по богатству динамическая и тембровая палитра (особенно это проявилось в Пятой). Такое взаимопонимание с оркестром невозможно подделать, и сколько мы знаем примеров ритмичной, качественной, технически благополучной, а по факту — выхолощенной, формальной, мёртвой игры хороших музыкантов с равнодушным дирижёром...

Очень интересно было познакомиться с музыкой к кинофильму "Гамлет" — не слышала её раньше. Ярко, виртуозно, многопланово, контрастно. Первый концерт с Екатериной Мечетиной ничем не удивил, но и не должен был (трубач очень понравился!). И всё это было лишь приготовлением ко второму отделению — к одной из красивейших во всей мировой музыкальной литературе симфоний.

Пятая — моя любимая симфония Шостаковича, и исполнение ее Большим симфоническим оркестром стало настоящим подарком. Вот где проявились в полной мере лучшие качества Арсентия Ткаченко! Строгость в выборе градаций форте (никакой чрезмерности и перегруженности), глубокая сложная экспрессия медленных темпов, продуманная перспектива в темпах быстрых. Запредельная тишина Largo и тончайшие оттенки тембровых красок в piano вызвали у меня особое восхищение — это результат долгой вдумчивой работы с текстом, в процессе которой проявляется скрытое, открывается новое, переосмысляется привычное. Арсентий Ткаченко обладает несомненной дирижёрской волей — с каким точным, неуклонным вниманием вёл он музыкантов и слушателей к финальному апофеозу! И на всём протяжении этого пути мы буквально боялись повернуть голову, чтобы не упустить ни одной ноты, ни одной интонации, ни одного тишайшего соло кларнета или потустороннего тремоло вторых скрипок. Вот как?..

Уходила с концерта с ощущением абсолютного счастья. Всё правильно, Дмитрий Дмитриевич. Всё хорошо.

#recitals

1. Водоём
2. Портрет дамы в голубом платье
3. Изумрудное ожерелье
4. Реквием
5. Весной
6. Гобелен
7. Призраки

В музее

Выставка Виктора Борисова-Мусатова
Государственная Третьяковская галерея

Борисова-Мусатова люблю давно и безнадежно с юности. Как удивительно точно создан этот мир! Колдовские переливы голубых и сизых оттенков, прощальные, печальные, прозрачные созвучия красок, гармония брезжущего вечера и мерцающей листвы, безмолвные спутницы с ускользающим взглядом... Каждая работа художника, будь то эскиз или масштабное полотно, пробуждает множество ассоциаций, тайных и явных, очевидных и странных.

Поэтический двойник Мусатова — Верлен с его галантными празднествами и призраками, беседующими на дорожках осеннего сада. Почему-то в нежных локонах и тонких расплывчатых профилях мусатовских барышень мне всегда видятся верленовские дамы с гобеленов XVIII века. Выписанные без всякой иронии, такими вот ломкими, хрупкими, бестелесными, сонно-мечтательными.

Ещё одна устойчивая ассоциация с Борисовым-Мусатовым — ветер. Наверное, из-за "Призраков" — картины, где ветер буквально ощущается кожей, пронизывающий, безнадёжный. Ветер таится и в других полотнах: прячется в листве "Изумрудного ожерелья", в выцветших ветхих осенних кронах, в брезжущих полдневных тенях.

Если бы нужно было охарактеризовать картины Борисова-Мусатова одним словом, я бы выбрала... "исчезание". Фигуры на этих картинах как будто проступают из другого мира, из грёзы, из привидевшихся далей. То ли было, то ли приснилось. То ли явь, то ли воспоминание.

Живопись Борисова-Мусатова прекрасно сочетается с осенними сумерками, дрожащими облаками, гризайлем, сепией, патиной, червлёным серебром, червонным золотом, ожиданием, одиночеством, смирением, безликостью, безмолвием. Лучшее время посещения выставки — вечер в октябре. И Скрябина в наушниках не забудьте.

#museum

1. Наталия Гончарова "Испанка в белом"
2. Мария Якунчикова "Окно"
3. Станислав Жуковский "Интерьер"
4. Константин Коровин "Дама с сиренью"
5. Константин Коровин "Цветы. Гурзуф"
6. Станислав Жуковский "Осень. Веранда"
7. Мария Якунчикова "Цветущее дерево"
8. Наталия Гончарова "Лилии"
9. Игорь Грабарь "Сирень и незабудки"
10. Софья Кувшинникова "Букет садовых цветов"

#museum