​​К началу - часть 2.

Часть 3.

Мы в это время пишем интервью мамы со школьником - спрашиваю, что у вас тут происходит, получаю от школьника ответ - «у нас тут происходит дурдом». Не могу с ним не согласиться. У них нет вообще ничего, кроме того, что на них надето. Пришли они записываться на отъезд - от больницы начинается погрузка каждое утро на автобус в какую-то другую жизнь. Причем, на сколько я понял, этот автобус организовывают какие-то стоящие в больнице русские военные своими силами. Нашли автобус, нашли водителя - и сажают в него женщин и детей. Мужчин не сажают. Только бабы и дети, еб вашу мать, не понятно что ли - из двери орет бородатый военный с автоматом и осетинским флажком на рукаве. Невольно вспоминаешь вечное из Титаника «Ladies and children first». Записываем с ним интервью - на которое он неожиданно легко соглашается, с военными это обычно сложно - но при этом вид скорее ополченца ДНР, и придется поверить на слово, говорит что российское Министерство обороны. Война довольно быстро сглаживает все предрассудки относительно форменной одежды. Представляется Эдиком, по всем вопросам больницы он главный по военной части. Категорически отказывается сажать в автобус мужей - они могут выбраться сами. Женщин - только с детьми. Только для стариков и старух нет никаких ограничений. Автобус окружен людьми - к нему не подойдешь. Через стекла видно, что заполнены уже все места, но продолжают сажать по каким-то спискам. Другие люди расходятся, чтобы завтра придти сюда снова. Я всегда ношу в руке микрофон с ветрозащитой, на которой яркие буквы - Россия. Это сразу позволяет твоему собеседнику сформировать отношение к тебе. Мы встречаем позитивное отношение? Безусловно, да. С готовностью вешать флаги ДНР, рассказами, как нас - Россию - ждали все это время. Мы встречаем негативное отношение? Тоже да, от человека с разбитой квартирой или погибшими близкими - вполне естественно такое ожидать. И в этой среде, у больницы - оно было всяким - и безразличным и в разной степени негативным, у некоторых - выражено очень ярко. И здесь важно понимать одну простую вещь. Первые прорвавшиеся из Мариуполя беженцы - рассказывали про Азов очень много. Как их разворачивали на блокпостах, как минировали дороги, как в итоге - стреляли им в след. А те, кто поехал из города позже - уже не встречали на своем пути азовцев, которым стало не до того, их начали сильно бить, и ничего не могут про них сказать. Но это не отменяет того, что они творили с беженцами первой волны. Они изнасиловали, избили, унизили не весь город, и не у всех отобрали машины. И, соответственно, не все об этом могут рассказать - но те, с кем это случилось - рассказывают много и ярко, и очень жутко. В городе начали работать правозащитники именно по фиксации преступлений Азова. И это нужная и важная работа, от некоторых рассказов и свидетельств - стынет в жилах кровь. Социология на войне вещь невозможная, нельзя голосованием выбирать варианты ведения той или иной операции. Она уже идет, и вашего или моего мнения спрашивать не будут. Преступники - националисты, все происходящее - спровоцировали в первую очередь они, и уже не говоря о том, что львиная доля бессмысленных разрушений нанесена их оружием. И сейчас артиллеристы их разносят уже на Азовстали не стесняясь - месте, где они получали зарплату от Ахметова. Колесо каких-то исторических закономерностей совершает свой оборот. Очень важно иметь четко и ясно выстроенную смысловую систему координат и не отступать от нее.

«Пойдем, покажу тебе пленного азовца» - меня трогает за рукав Эдик.

Продолжение - часть 4.