Когда-то огонь был адресом. К нему шли, как идут к тому, кто знает ответ. На Апшероне земля сама зажигала себя — и это считалось не геологией, а волей. Здесь молились не иконе, а пламени. Огонь был первым языком, на котором человек говорил с небом.

Потом огонь стал товаром. Его перестали слушать — его начали качать. Святыня превратилась в месторождение, молитва — в добычу. Ничего не было разрушено. Просто сменилось назначение: то, перед чем стояли на коленях, теперь течёт по трубам.

Ритуал не исчез бесследно. Он остался в памяти тех, кто его исполнял. И эта память жива — она терпелива, она не требует доказательств, она просто ждёт. Ждёт, потому что не умеет иначе. Ждёт даже тогда, когда ждать больше нечего.

Сакральное не умирает — оно становится бытовым. И в этом превращении нет трагедии и нет насмешки.

Рисунок сделан на странице книги: Ратцель. Народоведение.
1896 г. стр. 770