Про уязвимость

Переосмысление на ходу это не так уж легко.
Мой мозг сортирует на важное и неважное почти мгновенно, но верная форма слов и объяснение — часто приходят позже.
А потому я никогда не тороплюсь все рассказать сразу.

Я продолжаю размышлять о вопросах, которые мы поднимаем в новом фильме. О том, кто кого создает: человек создает лошадь или, наоборот, лошади делают нас теми, кем мы на самом деле являемся?

За несколько недель постоянной работы с Джулиеном и незнакомыми лошадьми, ко мне приходили интересные озарения, и я старательно записывала их в дневник.

Одно из таких наблюдений было особенно ярким. Оно касается взаимной уязвимости.
Я чувствовала это в себе и замечала, как менялся с лошадьми Джулиен.

Мы приручали лошадей, нащупывая тропу сквозь их страх. А лошади снимали с нас социальные маски, одну за другой. И чем теснее и доверительнее получался контакт с лошадью, тем более незащищенными мы становились после него.

Контакт /в этом смысле/ вовсе не означал работу и выполнение задания, он не имел отношения к обычному моциону, где коня «поработали», похлопали по шее, потрепали за ухом и дали морковку.

Контакт был равен эмоции, одной на двоих с лошадью, доверию открыть спину, езде верхом без амуниции, выходу за привычные человеку ориентиры пространства и времени. Контакт, где чистый мотив превращается в действие, а действие — в синхронный танец.
Каждое движение я проживала вместе с лошадью, чувствовала её взгляд, её тело, её колебание: довериться мне или нет.

Глядя на то, как это делает Джулиен, я не запрещала лошади играть, даже если эта игра была опасна для меня.
Я подыгрывала, балансировала, уворачивалась, но не наказывала лошадь за ее природу. Я продолжала искать тот стиль и ритм, который понятен и приятен лошади и мне.
И только тогда
лошадь начинала по-настоящему открываться, радоваться, раскрепощать свои движения и благодарить. Это лошадиное счастье внезапно накрывало меня саму с головой. Я чувствовала, что настежь распахнута, счастлива, полна любви и ответной благодарности.
Никаких масок больше не было, лошадь сняла их и затоптала в пыли. А я, опустошенная и наполненная одновременно, возвращалась в реальный мир. Уязвимая донельзя, но живая как никогда.

Каждое слово в этот момент звучало громко, каждая фраза врезалась в память.
Да что там слова, я чувствовала все вибрации и мотивы. Чувствовала, если кто-то вмешивался в мой контакт с лошадью и отвлекал её внимание на себя.

Лошадь — моя единственная мать, а я новорожденный, который борется за её внимание и тепло.
Так ощущался этот контакт….

Я не могу влезь в лошадиные мысли и не пытаюсь очеловечивать их мышление, но сдается мне, что лошадь тоже испытывает сильные эмоции, когда человек сокращает с ней дистанцию. Язык её тела явно демонстрирует колебания за и против. Это и есть то самое доверие, которое невозможно обманывать.

P.S.
Режиссер стоял за камерой и видел, как менялось моё лицо и тело, когда я ныряла с лошадью в этот поток:
— Ты, — говорит, — постоянно сечешь камеру и думаешь, а с лошадью ты как отлетевшая, естественная и невыносимо красивая. По-другому тебя снимать невозможно.