О ретритах, бессмысленности и целостности
Ретриты нужны не для того, чтобы просто уехать от мира. Они нужны ради того самого утра на третий день, когда вдруг все становится ясно — и об этом нужно поговорить. Все остальное — фон. Да, мы делаем работу, иногда жалкую, иногда достойную, но важнее разговор, осознание, тот момент, когда озарение вспыхивает внезапно. Без гарантий, разумеется. Но именно этот процесс делает ретрит живым.
Иногда я думаю, что нет ничего плохого в том, чтобы влачить бессмысленное существование. Мы ведь все равно его влачим. Но если уж все так, то стоит сделать это с интересом, с огоньком. Пусть даже цели, которые мы себе ставим, так же бессмысленны, как и все остальное. Зато они дают внутренний импульс, вдохновение. А вдохновение само по себе уже смысл. Пусть временный, пусть иллюзорный — но настоящий в моменте.
Меня вдохновляют промежуточные цели, особенно те, что связаны с целостностью. Целостность — это когда человек собирает себя из разрозненных частей. Вначале мы видим лишь фрагменты: одна часть кажется важной, другая нелепой, третья пугающей. Как в старом притче, где слепцы щупали слона: один думал, что это столб, другой тряпка, третий веревка, четвертый — труба. Каждый видел частность и принимал ее за целое. А пробуждение — это когда человек наконец видит всего слона, собирает пазл. Когда распахиваются глаза, и он вдруг понимает: вот оно — целое, сложившееся из множества несовершенных, но своих частей.
Путь к целостности начинается с принадлежности. Пока мы делим мир на «своих» и «чужих», мы раскалываем и самих себя. Мы повторяем ту же операцию внутри, отделяя «хорошие» части души от «плохих». Особенно когда дело касается семьи и родства. Но до тех пор, пока я не приму, что все мои — и близкие, и трудные, и непонятные — во мне нет целостности. Все мои. Просто некоторые такие, а другие — иные. Без этого понимания внутри остается раскол.
Когда я смотрю на расстановочное поле, вижу, как незавершённые дела родителей отражаются в детях, а наши собственные — в нас самих. Прекращение перерождения, как мне кажется, именно об этом. Будда мог и не знать о семейных расстановках, но чувствовал этот закон. Прекращение перерождения — это когда ты завершаешь свои петли, чтобы твоим детям не пришлось продолжать их. Это и есть освобождение от кармы: больше некому отрабатывать то, что не было завершено. Вот где просветление — в собранности поколений, в завершённости цикла.
Пробуждение же — это когда человек перестает видеть жизнь только в частностях, перестает спать днём. Когда он ощущает целого «слона», осознает, как куски опыта складываются в единую ткань. И тогда начинается настоящая жизнь. Не идеальная, не вечная, но живая.
Если уж мы влачим бессмысленное существование, то хотя бы делаем это с интересом. А интерес рождается из творчества. Творчество — не только пение, танцы и картины. Творчество — это хирург, делающий операцию, фермер, сажающий морковь, инженер, строящий ретрит-центр. Всё, где есть живой ум, соединённый с душой, есть творчество. Можно вспомнить Нормана Борлауга, который придумал, как выращивать пшеницу с разных сторон горы — вот пример подлинного творца. В этом и есть высший азарт бытия.
Мне близка идея «бинго-демиурга» — состояния, когда творчество перестаёт быть случайным и обретает смысл. Когда я творю не ради хаоса, а ради соединения — с миром, с людьми, с самим собой. Из действия рождается принадлежность, а из принадлежности — любовь. И эта любовь в итоге распространяется на всё живое, потому что у всего живого — один код. Мы из одного источника. Следовательно, принадлежать миру — естественно.
А конечная цель, если уж исходить из буддийской модели, — нирвана, качественная смерть. Не бегство от жизни, а её завершённость. Когда всё сделано, все долги закрыты, всё прожито.
