Есть авторы, чья биография опережает их библиографию. Есть авторы, которых литература ждёт, а литературный истеблишмент — нет. Есть авторы, которых не печатали двадцать лет — не потому что они плохо пишут, а потому что пишут слишком хорошо, так что становится невмоготу. Людмила Петрушевская — из всех этих категорий сразу, и ещё из нескольких, для которых названий не придумано. Ей восемьдесят восемь лет. Она только что выпустила книгу. Она сама нарисовала к ней иллюстрации. И она снова издана за границей.

«Время ночь. Роман и две повести». Издательство Esterum Publishing, Франкфурт-на-Майне. Электронная версия — на BAbook с 31 августа 2026 года. Бумага — на сайте издательства и на Ozon: 192 страницы, мягкая обложка, 2981 рубль. ISBN 978-3-910894-46-4. Под одной обложкой — три текста: «Время ночь», «Свой круг», «Смотровая площадка». Графические работы автора, выполненные специально для этого издания. Книга, которую стоило издать давно, — как написала редакция BAbook в анонсе. И которая издана сейчас. И которая не могла быть издана сейчас — в другом месте, в другой системе, в другой стране.

Вся биография Петрушевской — это тамиздат до тамиздата. Не в том смысле, что она придумала жанр, — жанр существовал и до неё. В том смысле, что она прожила его на собственной шкуре раньше, чем у жанра появилось название. Её не печатали почти двадцать лет с первых публикаций начала семидесятых. Двадцать лет. Не потому что запретили — потому что не брали. Слишком мрачно. Без просвета. Не потому что цензор красным карандашом зачёркивал строки — а потому что редактор в журнале говорил: «Людмила Стефановна, ну зачем же так. Где свет? Где лучик? Где преодоление?» И не печатал.

Петрушевская не давала лучика. Она не считала нужным. Она писала о том, что видела: кухонный ад, семейная клеть, где любят и ненавидят одновременно, где мать и дочь — не опора друг другу, а обуза. Где бабушка умирает в больнице, а внук болен, а дочь присылает из Парижа просьбу прислать чемодан. Где жизнь — не «преодоление», а ежедневное перешагивание через себя, через соседей, через детей, через мать. Это не «мрак». Это — реализм. Но реализм такого рода, от которого редактору делалось не по себе, и он закрывал папку и говорил: «Может, в следующий раз». Следующий раз наступал через двадцать лет. 

Читать полностью на сайте Книгосмотр