Ломбард — единственное место на земле, где человеку в лицо называют настоящую цену его жизни. Тут не спрашивают, откуда вещь. Тут спрашивают, сколько она весит.
 
И вот в девять ноль пять в окошко просовывают вещь. Толстую. В пятьсот шестьдесят семь тысяч знаков. Тёплую, будто её только что вынули из-под чужой подушки. Клиент дышит в решётку и говорит: фамильное, от бабушки.
 
Все так говорят.
 
Но роман Алексея Небоходова «Соннер» написан не как выдумка. Он написан как опись. Даты, имена, номер служебного формуляра. Так не сочиняют ночью на кухне с чаем и амбициями. Так переписывают с бирки, надев очки и подкрутив лампу.
 
Начинаем приёмку.
 
Позиция первая — город. Целая Москва из головы покойника. Рижский вокзал переведён в мраморный писсуар, и содержимое вытекает между колонн на главную магистраль страны. Над чашей Олимпийского натянуты женские чулки исполинского размера, а между ними сохнут трусы величиной с палатку и лифчики, в которых можно укачивать взрослого мужчину. На Сухаревской фонтан из дешёвого пива, и каменные бизнесмены в тройках блюют друг на друга с лицами годового собрания акционеров. На Лубянке неон: «Добро пожаловать. Мы всё о вас знаем».
 
А потом клиент разворачивает вещь другой стороной. Посреди этой ярмарки, на красном мраморе главной площади страны, тем самым казённым шрифтом — женское имя. Девочка из десятого «А».
 
И покойник, обхохотавший целый город, тут не пошутил ни разу. Мужик, завещавший себе на могилу бронзовый средний палец с подписью «Всем привет», выложил школьной любви мавзолей из чёрного гранита, положил девочку в школьную форму и надел ей на палец колечко с камушком из универмага.
 
Дальше идёт сцена, которую в русской литературе не писал ещё никто. Сорокалетний мужик приходит в мавзолей за банковскими реквизитами. Целует. Девочка садится в гробу, поправляет фартук и жалуется, что жёстко: мог бы, говорит, хоть газету подстелить. И называет цену. Цена не в рублях.
 
Теперь донышко. На вещи три клейма, и стоят они так ровно, что у приёмщика потеют ладони.
 
1340-й. Федяка, весёлый московский дурак, навесивший на средневековую мостовую розовый неон и построивший экзамен, где единственный правильный ответ — ржать: на героя выкатывается армия гигантских анатомически точных изделий на коротких ножках, топающих по булыжнику деловито, как гвардейский полк. Пятишься — стены сжимаются. Засмеялся — всё лопается.
 
1672-й. Порфирий Акакиевич, мелкий чиновник, которого система перемолола, а он взял и сам стал системой. Очередь стоит триста пятьдесят лет. Люди в ней вросли в собственные пальто: воротник сросся с шеей, и непонятно, где кончается человек и начинается драп. В окошке выдают форму 17-Б: опишите запах совести, а если совести нет — объясните, куда делась.
 
1189-й. Ермолай. Суд, где прокурор говорит твоим собственным голосом, а у судьи вместо лица зеркало.
 
И отдельной позицией — существо размером с крупную кошку. Пепельная кожа, янтарные глаза без зрачков, четыре руки, три ряда стеклянных зубов, голубой огонёк на хвосте. Три миллиарда лет за плечами. Зовут Слюка. Хихикает по-детски, смущается при виде начальства, виляет хвостом и говорит герою одно слово: «Мой».
 
Латунь в вещи есть. В третьем акте появляется тот, кто отменяет любые последствия, и всё, за что платили двадцать шесть глав, начинает дешеветь. Но клеймо настоящее.
 
Залог не выкуплен, срок хранения вышел, вещь ушла в свободную продажу. Теперь она у вас на полке.
 
Вы её дочитаете и ляжете спать. А утром найдёте в кармане чужую квитанцию и не вспомните, когда её туда положили.
 
Окошко закрывается. Свет гаснет.
 
Читать полностью на Книгосмотре