Апрель 1835-го. Гоголь пишет в Москву: «Сам чорт разве знает, что делается с носом! Я его послал зашитого в клеёнку, с адресом в Московский университет». И дальше — фраза на все времена: «Не запрятался ли он куда-нибудь по причине своей миниатюрности между тучными посылками».
 
Вдумайтесь. Человек написал повесть про сбежавший с лица нос. Зашил в клеёнку. Отправил почтой. И она сбежала с почты. Это не случайность, а система: всё, к чему эта повесть прикасалась, растворяется в воздухе.
 
А началось за месяц до того. 18 марта рукопись уходит Погодину с запиской: «Посылаю тебе нос». И тут же, без паузы на вежливость: «Обосрались вы с вашим журналом. Вот уже 18 число, а нет и духа». Через пять дней автор решает, что журнал помер, и требует имущество обратно: «Пришли мне мой нос назад, потому что он мне очень нужен».
 
Он мне очень нужен. Гений русской литературы стоит посреди Петербурга и требует у Москвы вернуть ему нос. Журнал, кстати, был жив. А рукопись в редакции уже завернули: пошлая, тривиальная, грязная. Люди держали шедевр в руках и не учуяли ничего, кроме сквозняка.
 
В том же письме Гоголь предупреждает про цензуру заранее: «Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что нос не может быть в Казанской церкве, то пожалуй можно его перевести в католическую». Вопрос: а чего ждать-то? Перенеси сам. Ответ филолога Клейнера: это приманка. Жирный кусок мяса сторожевому псу, чтобы жевал и не совался туда, где лежало настоящее.
 
Пёс сожрал. Собор заменили Гостиным двором. И, вычеркнув храм, бдительный человек оставил нетронутой одну деталь: Ковалёв бежит «сквозь ряд нищих старух с завязанными лицами и двумя отверстиями только для глаз». Это сифилитички с провалившимися носами. И теперь шеренга безносых старух стоит посреди торговых рядов, между чулками и лентами. Церковный хор, забытый в универмаге. Храм заметили. Гниющие носы в галантерее — нет.
 
Дальше — самое тёмное. Первая полная редакция кончалась фразой: «Впрочем всё это, что ни описано здесь, виделось маиору во сне». Гоголь её вырезал — «Северная пчела» как раз обстебала Пушкина за такую же развязку. А вот даты он переписывал дважды. В черновике происшествие случается 23 числа 1832-го. В «Современнике» — 25 апреля. В издании 1842-го — 25 марта, а нос возвращается 7 апреля.
 
Разрыв — двенадцать-тринадцать дней. Ровно столько составляла тогда разница между старым стилем и новым. Нос пропадает по-русски и находится по-европейски, а между этими точками у России просто нет времени: этих суток не существует ни в одном календаре мира.
 
Успенский добил гвоздём: 25 марта — Благовещение по старому стилю, 7 апреля — день после Благовещения по новому. Праздник, в который чиновник по высочайшему указу обязан стоять в храме в парадной форме. И вот в самый парадный день года у майора на лице обнаруживается «совершенно гладкое место».
 
Сон никуда не делся. Гоголь его не выбросил — он его замуровал в щель между двумя календарями. А заглавие, между прочим, читается в обе стороны. НОС — СОН.
 
Подведём опись имущества. Пропал рассказ «Прачка», из непечатного каламбура которого повесть, судя по всему, и выросла. Пропала рукопись, которую читал Пушкин. Пропал собор. Пропал сон. Пропали двенадцать суток. Осталось три бумажки в хранилище, и двести лет учёные роются в них, ища разгадку, — находят ровно то же, что Ковалёв, потрогав себя спросонья.
 
Человек написал повесть о пропаже. С тех пор вокруг неё пропадает всё. Кроме неё самой.
 
Она стоит на полке, гладкая, румяная, в мундире с иголочки, и на любой вопрос отвечает то же, что ответила законному владельцу в церкви: «Я сам по себе».
 
Читать полностью на Книгосмотре