Наш пономарь был прост, конечно,
Он верой и надеждой жил,
И всю печаль свою и горе
Пред Божьей Матерью сложил.
Пришёл домой, от огорченья,
Само собой, не ел, не пил,
Молился долго и прилежно.
О чём? Печалился? Просил?
Как знать, но вскоре погрузился
В глубокий сон, уже без сил.

Тогда, в блистающих одеждах,
Сиянием окружена,
Сама Надежда ненадежных,
Явилась перед ним Она.

В руке Её он зрит пергамент
(По-нашему - контакион.)
Убористыми письменами
Он весь исписан с двух сторон.

И тут же глас Её как пенье
И воскрешение надежд,
Любви и веры возрожденье:
"Раскрой уста твои и съешь."

И вот, не ведая сомнений,
(Такими люди были встарь.)
Весь тот контакион мгновенно
Съел и проснулся пономарь.

Вокруг всё то же и все те же,
Но только он уже другой.
Забыто всё, что было прежде.
В его душе царит покой,

Ум богословствует изящно,
А сердце, с ним соединясь,
Как два в одном, вот-вот обрящет
Стиха невиданную вязь.

Он богословом и поэтом
Вдруг стал, хоть был ни то, ни сё
Ещё вчера. Но ведь и это,
Как говорят, ещё не всё.

Зачем рождается в рубашке
Небесный стих на грешный свет?
Не просто так, не для поблажки,
Он тут же хочет быть пропет.

И пономарь поёт. (Не может
Не петь божественную весть.)
И тугоухость не тревожит,
Постой-постой... И голос есть.

И вот, без всяких уговоров,
Наш новосозданный пиит
На место прежнего позора
Идёт. А может, и бежит.