Кисычев

облака — седые клочья,
за окном желтеет Русь.
и однажды чёрной ночью
я усну и не проснусь.
будет пьяная суббота
или трезвая среда.
мне не надо на работу
будет больше никогда.
и не надо мыть посуду,
и слоняться по углам.
мама, больше я не буду.
я не буду больше, мам.
«я соскучилась» в мобильном
Ты напишешь на бегу.
я скучаю очень сильно,
но ответить не смогу.
нет, не занят, умер просто.
сердце, может быть инсульт.
зав.отделом по погостам
просто перепутал пульт.
кто-то говорил, что души
улетают к небесам,
а моя отмылась в душе
и сказала: «дальше сам».
я лежу в пустой квартире,
телефон дилинь-дилинь.
в этом странном новом мире
тоже самое, прикинь?
те же потолки и стены,
та же осень и зима.
где же ваши перемены?
я и тут сошёл с ума.
ничего страшней не будет —
ада нет и рая нет.
просто умирают люди,
просто выключают свет.
я, конечно, всё придумал,
спать никак не соберусь.
то ли это чёрный юмор,
то ли навевает Русь.

выпиши мне осень без рецепта
и вколоть скорее разреши.
не найти покорнее адепта
для её сгорающей души.

я хочу забыться листопадом,
утонуть в тени её аллей.
если ты со мною где-то рядом,
то ещё, пожалуйста, налей,

чтобы добралось до каждой клетки
чувство бесконечной красоты.
осень — это красная таблетка
для больных синдромом пустоты.

раствори меня в своей стихии,
в бликах городского фонаря.
как же я хочу кричать стихи ей
под разбитым небом октября.

отпусти кружиться над домами
с обнажённых ветрами ветвей.
мы себе придумываем сами
мысли, что нас делают мертвей.

очарован дьявольским обрядом,
и со мной то пропасть, то напасть.
ангел мой, лети со мною рядом
и не дай мне сгинуть и пропасть.

я в тумане собственных иллюзий,
я в плену у собственных дождей.
кажется, сплести надёжный узел —
торжество моих больных идей.

я очнулся ночью от наркоза
и увидел: осень — это ты.
я ужасно болен, дай мне дозу
чувства бесконечной красоты.

ЕСЕНИНУ

наша Русь, Серёжа, —
вертикаль блядей.
и блядей корёжит
от её людей.

и меня всё время
пробивает дрожь,
выродилось племя,
нам пиздец, Серёж.

обнаглели рожи,
стоя на краю.
мы теперь, Серёжа,
больше не в раю.

смерти стоят много,
жизни стоят — грош,
потеряли бога.
бога нет, Серёж.

мы в аду, Серёжа,
вечность впереди:
в положеньи лёжа,
руки на груди.

всех сыграл Безруков,
хрен его сотрёшь.
и втирает, сука,
нам за Русь, Серёж,

царственное ложе
без царя в башке.
мы теперь, Серёжа,
в толстой, блядь, кишке.

мат тоскою множу,
в сердце финский нож.
это боль, Серёжа.
это смерть, Серёж.

и жизнь звучала на повторе,
когда мы ехали на море.

галя отмените
мне десяток лет
а ещё пробейте
лето и пакет

на ужин были макароны
и хит «Гражданской Обороны»,
на завтрак будет авокадо
и зарубежная эстрада.

мне осень жалуется в личку
грядет унылая пора
а я уныло отвечаю
мне нра

их стул в гостиной
дремал во мраке:
набор «Афина»,
он не был в браке,
служил по госту
и редко падал,
он всем по росту,
он то, что надо.

на нём ногами
стояли дети,
читая маме
стихи о лете,
и пьяный папа
стучал сердито
здоровой лапой,
слетев с орбиты

не ради чтобы,
а чувства ради.
жену от злобы
он сватал в бляди
и бил до крови
здоровой лапой
со всей любовью.
прости нас, папа.

на стуле долго
потом рыдала,
молила бога
начать сначала,
где май акаций,
концерт Земфиры,
и целоваться
на крыше мира,

и танцы в клубе,
и жар по коже,
и знать что любят,
что любишь тоже,
играй, гитара!
такое было?
мы стали парой
«верёвка — мыло».

скажи мне, боже,
а делать хули?
ты, может, тоже
рыдал на стуле
в своей гостиной?
откроешь душу?
пришла с повинной,
скажи, ты слушал?

четыре шрама
и зубы в кашу,
вам, дети, мама
стишок расскажет —
пиздец про репку,
наденьте майки
и спите крепко.
люблю вас, зайки.

их стул в гостиной,
по центру зала,
упал картинно
и тихо стало.
теперь он в браке
(какого чёрта?)
лежит во мраке
под телом мёртвым.

теперь вместе навсегда 💔

я хотел бы читать по памяти
вам, красивой, стихи Есенина.
вы ругать же меня не станете?
это просто вдруг заосенило.

я словами хотел бы радовать
вас, волшебную и прекрасную.
(я и сам так волнуюсь адово
и тяну по-дурацки гласные).

кофе кончился, чувства строками,
вы, смущённая, рвёте фантики.
все поэты слывут пророками,
воздух плавится от романтики.

замолчали. друг другу — зрители,
и минуты бегут безжалостно.
вы, красивая, говорите мне:
почитай мне ещё, пожалуйста.

я умер в поезде на Питер

казалось выбрались из жопы
казалось это просто сон
а это просто жопы новый
сезон

к нам не приедет гарри поттер
и не вернётся курт кобейн
нас ждёт тоска и дмитрий дюжев
не космос а который щас

подействует анестезия,
свобода рухнет на кровать,
придёт Единая Россия
насиловать и убивать,
душить холодными руками,
краснеть удушливой волной,
соприкоснувшись рукавами,
пока не кончится войной.
комар и носа не подточит,
и рак не свистнет на горе,
когда среди бессонной ночи
на безымянном пустыре,
ругая грязно чью-то маму,
у потревоженной земли,
она столкнёт свободу в яму
и скажет: «не уберегли!»
и будет слёзы лить в подушку,
и безутешно причитать
про веру в няню, веру в кружку,
в свою особенную стать.
с утра привычно бледнолица,
зеницы приоткрыв с трудом,
отмолится, опохмелится
и постучится в каждый дом.
смывая грим с помятой рожи,
во имя мира и любви
Единая Россия сможет
Россию утопить в крови.
настанет время по талонам
и час канонов вековых.
сомкнётся строй, шагнут колонны
искать оставшихся в живых.

— проголосовали?
— проголосовал.
— сердцем выбирали?
— сердцем выбирал.
— справедливость ждали?
— справедливость ждал.
— голоса украли?
— бюллетень украл.
— дальше выпивали?
— много выпивал.
— совесть потеряли?
— веру потерял.

уже вовсю пошли опята,
и Звягинцев — иноагент.
такое вот кино, ребята,
и над страной эксперимент.

ты знаешь я устал не так как
бежал всё время марафон
а будто тянутся минуты
в однушке ночью в феврале

лист сорвался с дуба
лист сорвался с ивы
всё послать в пизду бы
и уйти красиво

захотелось спеть новую песню

от влияния извне
мощи возят по стране,
неустанно, день-деньской:
хошь те Невский, хошь Донской,
Тримифунтский Спиридон.
слушай колокольный звон!
нет весомее вещей
расписания мощей.
но не дремлет супостат
и проводит гей-парад.
фу ты, ну ты, стыд и срам —
пидорасы тут и там.
не толпись, честной народ,
становись на крестный ход!
православные, а ну,
левой-левой за страну!

Бог с небес кидает вниз
тщетный крик: «остановись!
люд честной, тебе на кой
сдался Невский и Донской?!
положите в землю плоть,
хватит глупости пороть.
я давно за вас за всех
на себя оформил грех.
что же это за беда —
носитесь туда-сюда?
где же я у вас в душе?
вы меня не там шерше.
любопытная деталь:
вы и норма, и мораль.
вроде двадцать первый век —
что с тобою, человек?»

но не слышит род людской
и шагает по Тверской,
топчет питерский проспект,
сам себе вершит респект,
и таскает мертвецов
между кладбищ и дворцов,
и не слушает творца
ни с начала, ни с конца.
православные, ау!
нам бы точности наук
и лиричности слогов
для спасения мозгов,
чтобы даром не пропасть,
чтоб не пропасть, не напасть
и ещё сто тысяч «не».
мощи едут по стране.