Его мать не в первый раз сталкивалась с резкостью сына. Тяжело вздохнув, она поправила халат, плотнее закуталась и спустилась к нему.

— Что опять у тебя случилось?

— Я в порядке, с чего ты решила, что что-то не так?

— Ты всегда говоришь «в порядке». Даже когда в голове абсолютный беспорядок, — она аккуратно положила руку ему на плечо.

— А что изменится, если я расскажу? Ты, может быть, вернёшь мне отца? Или дашь волшебную таблетку, чтобы никогда не уставать? Не копаться в себе? Перестать видеть в себе ничтожество?

— Блейз, — строго перебила женщина.

— Мам, — Блейз резко повернулся к ней. Ворон на плече встрепенулся. — Я родился в хорошем положении. В нужное время, в нужном месте. «Пришёл на всё готовенькое», а не «добился чего-то», чувствуешь разницу? Уверен, будь я каким-нибудь Уизли, у меня сейчас не было бы столько уважения и банальных возможностей.

— Но ты не какой-нибудь Уизли.

— И я никак от них не отличаюсь, если закрыть глаза на состояние, которое нажила ты.

— Ты устал. Тебе просто нужно отдохнуть. Развейся, пока ты дома.

Женщина неловко улыбнулась, развернулась, собираясь уйти.

— Почему ты такая? — резко и громко спросил Блейз.

Она остановилась и вновь повернулась к нему.

— Какая «такая»?

Забини сглотнул.

— Холодная. Холодная и чёрствая. Не умеющая сочувствовать. Искренне.

Мать подошла к нему, опустилась на ступени рядом.

— Извини...?

Блейз ощутил, как ком колкости рвётся наружу, как сводит скулы, как в глазах накапливается то, что он сдерживал недели, месяцы, годы.

— Ты живёшь в роскошном доме, имеешь огромное состояние, каждый вечер сидишь в ванне с пеной, пьёшь дорогое вино и куришь сигареты, стоящие столько, сколько любому нищему хватило бы на ближайшие годы. Ты практически никогда не спрашиваешь меня о том, как я... — его голос ломается, как и те стёклышки в глазах, что сдерживали слёзы. — ...как я себя чувствую. Ты никогда не интересовалась моей жизнью по-настоящему. Я чувствую себя грёбаным приложением к тебе. Скажи ещё, что хочешь избавиться от меня так же, как избавилась от каждого своего мужа...

— Забини, прекрати, — мать скрестила руки на груди, нахмурила брови.
Всегда делала так, когда злилась на него.

— А как ещё мне объяснить твоё безразличие? Как объяснить, что когда я прихожу к тебе за помощью, за поддержкой, как сын к матери, всё, что ты можешь, — это сказать «отдохни»? Когда последний раз ты могла меня обнять? Когда последний раз целовала и говорила, что любишь? Такое было вообще когда-нибудь?

— Конечно...

— Не было никогда, мама. Не бы-ло. Ты стыдишься меня? Не любишь? Что не так со мной? Я ни разу не ощутил от тебя должной любви и заботы, — солёные слёзы медленно текли по смуглым щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я люблю тебя. А ты даже в письме мне этого написать не можешь.

Миссис Забини поджала губы. Пальцы нервно теребили рукав халата.

— Хватит. Это разговор ни о чем.

Мулат сжал ладонь в кулак, замахнулся на широкие перила. Но удара не последовало. Блейз обессилено опустил руку вдоль тела.

— Даже сейчас ты не можешь просто поговорить со мной. Не строить между нами эту ледяную стену, через которую я не могу пробиться. Мне нужна ты. Какая бы ты ни была. Даже сейчас, ссорясь с тобой, ты всё ещё мне нужна. Почему ты этого не понимаешь?

Блейз сорвался на всхлип, позволив себе ту слабость, которую его всегда учили скрывать. Слёзы одна за другой активно катились по лицу, падая на воротник рубашки. Губы задрожали.

Женщина лишь отвернулась от него. С приподнятым подбородком, идеально ровной осанкой. Изящность, грация. И ноль сочувствия. Ноль любви. Ни намёка на искренность. Она тяжело вздохнула, оглянулась на Блейза через плечо и скривила губы.

— Не такого сына я воспитывала, — тихо прошептала миссис Забини.

— О, так я теперь позорище фамилии, не так ли? Не волнуйся, об этой истерике никто не узнает. Если тебе нужно держать лицо, держи. Забудь об этом вечере...

— Прекрати! — грубо отрезала мать, вновь повернувшись в сыну лицом.