Рахмет был душой (самой гнилой душой, что можно представить). Он чувствовал слабину в людях. Он знал, кого можно сломать деньгами, кого — женщиной, а кого — угрозой для семьи. Его «свайпы» были смертельнее любого ножа.

Ахмет был возмездием. Он редко говорил, но когда он входил в комнату, все чувствовали запах озона и гари. Он не убивал из мести. Он убивал как искусство. Его казни были настолько эстетичными и пугающими, что слухи о них работали лучше любой армии.

Однажды ночью, после того как они «подписали» мирный договор с соседним синдикатом (Ахмету пришлось сжечь любимый «Майбах» главаря, чтобы тот стал сговорчивее), они сидели на крыше небоскреба, который строили для своей штаб-квартиры.

Город внизу горел огнями.

— Мы стали теми, кем хотели? — спросил Рахмет, поправляя безупречный галстук. — Или мы просто заперли себя в клетке побольше?

— Мы стали опасностью, — ответил Хамит. — А опасность не знает клеток. Только цели.

Ахмет молча достал сигару, щелкнул зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо, превратив его в античную маску трагедии.

— Наш третий тост, — произнес он впервые за вечер. Голос у него оказался низким, скрипучим, как раскаленные угли. — За тех, кто в огне.

Они подняли бокалы с виски, которое стоило дороже человеческой жизни в этом городе. Хамит Каденс, Рахмет Свайп и Ахмет Фюмири.

Они стали не просто бандой. Они стали системой. Проклятием и кошмаром для одних, надеждой и железной рукой для других.

Их империя, выстроенная на страсти к власти и готовности переступить любую черту, стояла нерушимо. Пока хотя бы один из них оставался в игре, город принадлежал им.

И, судя по тому, как Хамит смотрел на огни, он не собирался никому уступать свою партитуру. А Ахмет всегда держал спички сухими.

Конец.