Вечер окончания первой из трех конференций в моем марафоне. Я выбредаю из бежево-пластикового кондиционированного подземелья на свет божий и замечаю, что в Греции есть все. В пяти шагах штиль расстелил розово-голубое, с металлическими отблесками, море. Теплый воздух поднимается над волнами и превращает картинку в мираж; из миражной глади выпрыгивает миражная рыба и весело плюхается обратно, животом в воду, оставляет за собой медленные круги.

Между мной и морем нежная рябь лиственниц и сосен; вдоль дорожки расставлены (бежевые!) шезлонги, на них – никого; даже бассейн уже опустел и оставил за собой единственную задачу на сегодня: сделать так, чтобы сцена выглядела вырезанной прямиком из Паоло Соррентино.

Их не видно, но они есть. Голоса моего предполагаемого sisterhood разносятся над морем. Я узнаю поскрипывающее контральто А., презрительный прононс Ф. и усталое молчание М.

– … и меньше всего я бы хотела поговорить после конференции! Еще чего!

Я понимаю. А. – одна из организаторов, ее к последнему дню уже все достало. Я думаю сменить направление шага на середине, и притвориться, что просто прогуливаюсь, но честно говоря, на пляже больше нет никого, и исследователи, которые всю жизнь посвящают интерпретациям и fitting the curve, уже наверняка поняли, что я шла к ним.
Поэтому решаю продолжить свой путь, сделав вид, что фраза выше меня не касается.

– Как водичка? – спрашиваю.
-– Отлично! Видишь, какая гладкая, это кайф.

Я кладу свою сумку на песок и ложусь на шезлонг как есть, в штанах и рубашке. Организаторы и приближенные живут в конференционном отеле, залетная шушера вроде меня – в соседних городах, и соответственно, в купальниках не рассекает. Получается интересный кадр: три девушки в купальниках в волнах и полностью одетая фигура на шезлонге. Визуальный конфликт, напряжение, Бертолуччи.

– Ну как, готова к заплыву в следующем году? – спрашиваю у М.
Она пожимает плечами. Обычно М. немногословна.
– Не знаю, зачем они пригласили меня в организаторы, я вообще к этой группе не отношусь. Единственная женщина в команде… Думают, что я буду чернорабочей? Или может, как тотем?
– А ты думаешь, зачем я была этому бойз-бэнду в этом году? – хрипло смеется А.
Три грации выходят из воды, вытираются, А. и Ф. заворачиваются в полотенца и говорят что-то про ужин. М. вытягивается на шезлонге и говорит, что пока не голодна. Я спрашиваю, не против ли она, если я останусь потусить с ней. М. не против.

– Ты же из Польши, правда?
– Ага.
– Я жила в Польше год. В Познани. В университете Адама Мицкевича писала работу.
Она вежливо улыбается, не комментирует. Я говорю еще что-то про то, как этот год привел к моему окончательному переезду. М. спрашивает по-польски: но ты еще понимаешь, да? Я по-польски отвечаю, что понимать -понимаю, а из разговора могу только пиво заказать.

Мы снова переходим на английский. Не помню, как, но вот я уже говорю про то, что с сентября начинаю на новом месте, и М., глядя на меня искоса, дает мне советы.

– Не романтизируй рабочике отношения. Это не друзья, не сестры- довольно часто в статьях пишут про сестринство и женскую солидарность – но не рассчитывай на этой. В конце концов это профессиональные отношения, каждый сам за себя.
– В моей новой школе дискурс скорее «мы семья»…
– И этот дискурс и его темные стороны хорошо описаны в научных статьях, правда? Это значит, что ты не можешь критиковать, не можешь быть недовольным, и в итоге делаешь больше, чем рассчитывал. Но и хорошее в этом тоже есть – поддержка… В моей школе дискурс «Тут приятно». И это действительно приятно. Пока – я тут шесть месяцев. Но что будет, когда возникнет неприятная ситуация? Мы как критические исследователи не можем не видеть скрытый смысл… В общем, коллеги – это коллеги. Я после переезда заводила дружбы на работе и потом когда люди меняли работу, мое сердце было разбито, я снова одна… Но люди имеют право сменить работу. Но все таки заведи друзей среди начальства. Пиши с ними статьи. Соглашайся. И главное не жалуйся. Меня недавно спросили, как я, и я сказала, что все замечательно. (Дальше в следующем посте)