КАК Я ОТКЛАДЫВАЛ КАЗНЬ

Я не хотел становиться взрослым. Взрослые выглядят виноватыми. Помните, Питер Пен поклялся фее, что навсегда останется мальчишкой? Мы оба предали ее.
Уже к концу школы я достигал двух метров в разложенном состоянии.

На фотографиях, где мне три года, у меня глаза, полные древнего ужаса. Как будто в кармическом лифте кто-то поджег все кнопки и я приехал не на свой этаж.

Я не выходил из комнаты. В основном молчал. Слушал, как мухи бьются о стекло. Было подозрение, что у меня задержка в развитии.
Врач сказал моей маме:
— У вашего ребенка дебильность.
Он произнёс это с профессиональной скукой.

Мать грохнула кулаком по столу. И в доступной форме объяснила врачу первой категории, что он хуежопый говноз.

— Сынок, ты должен знать, — сказала она, когда мы садились в трамвай, — я тебя никогда не брошу.
И этот же вечер укатила к тете Тамаре веселиться и пить кагор.

Впервые в жизни я почувствовал, что за меня кто-то дерётся.
Мама занималась со мной математикой, химией, природоведением. И все это для того, чтобы кагор я научился пить сам.
Потихоньку жизнь начала вытаскивать меня за шкирку во двор и заставляла смотреть людям в глаза. Интроверта выталкивали на сцену.

Я рос в квартире-библиотеке, где со всех сторон надо мной нависали книжные шкафы. Оставшееся место занимало старинное фортепьяно. Так что моё детское желание стать писателем и композитором можно расценивать как форму борьбы с клаустрофобией.

Но я сбежал в продюсирование. И все эти двадцать лет рядом со мной, по обе руки, стояли две виселицы. Одна называлась «писатель». Другая — «композитор». С каждой на моё горло была накинута петелька. И вот из этого положения я вкрадчиво спрашивал себя: если ты писатель, то где, сука, твоя литература? А если композитор — где музыка?

Иногда мне казалось, что я не живу, а просто откладываю казнь. И вот в 2017-м я наконец-то спалил одну виселицу. Композиторскую. Вышел мой первый симфонический альбом.
И этого было достаточно для терапии.
А литературная виселица все еще стоит по левую руку. Ту самую, за которой бес ходит.

Школа продюсирования дает мне вдохновение и равновесие. Я счастлив, когда в глазах студента впервые появляется огонь. Когда он понимает, что сможет.
Продюсирование — это азарт, игра, война. Каждый год нужно изобретать себя заново. Это место, где вы можете почувствовать себя демиургом. Пусть даже таким хуевым как Эльдабаоф.

Музыка — это попытка постучать наверх, даже если небеса пусты, — как утверждает Просвещение.

А вот что такое моя литература, я пока не знаю.
Книга о Булгакове почти готова. Сейчас курсор завис на Гефсиманском саду. Иуда поцеловал Иешуа, и в этот момент ложь и правда слились в одном поцелуе.

А когда книга выйдет, я пожалуй, напишу свой первый рассказ. Детский и наивный. Я хочу сделать то, что не получилось в жизни. Вернуться в тот день, когда время еще не существовало.
Последний день августа в приморском городе. Пахнет солью и персиковым соком. Мы сидим с Сашей у самой воды.
Она белобрысая, с выгоревшими бровями. Волны подкрадываются к ее ногам и отступают.
Персики тёплые. Сок течёт у нее по запястью.

— Завтра в школу, — говорит она.

Но это слово — «завтра» — ещё не работает. В этот день времени нет. Есть только прибой, жужжание разнообразных пиздокрылов в кустах. И она.

Мы просто сидим рядом. Говорим о книгах. И между нами поднимается гипнотическая волна. Тогда я не знал, как это называется. Сейчас знаю. И от этого немного холодно.

Я хочу вернуться в тот день, когда я еще не подписал контракт с миром взрослых. Не согласился вырасти и кем-то там стать.

❤️ — если тоже хочешь вернуться
.