Рисую своих персонажиков ^^
ЗАКАЗЫ ✅
ТРЕЙДЫ ✅
КОЛЛАБЫ ✅
Предложка: https://t.me/MORiKO_san_bot
Post #668
93
MorikO ⋆˙ Закину сюда Потом обьясню
Пояснение (жестокось, боди-хоррор)
Морико Фудзикава, студентка-религиовед, приехала учиться по обмену в Америку. Её интересовали религиозные общины — было любопытно, как всё устроено изнутри.
Однажды, обедая в придорожном ресторанчике, она разговорилась с пожилой женщиной, которая подсела к ней за столик. Диалог был тёплым, неторопливым — и закончился тем, что Морико оказалась внутри общины.
Последователи приняли её хорошо. Кормили, выдали одежду, окружили заботой. Девушка в ответ вела записи — аккуратные заметки в блокноте, который носила с собой.
Всё казалось правильным, пока однажды вечером ей не стало плохо. Она упала в обморок — и в этом состоянии начала говорить на родном японском. Чужой, непонятный язык для окружающих. Община решила: в ней сидит бес. Нужен экзорцизм.
Последователи верили, что изгнать беса эффективнее всего через «материализацию зла» — чтобы дух вышел наружу, его нужно сделать
Как ломали волю
Сначала блокнот был якорем. Морико записывала всё: кто что говорил, во что верят, как устроены ритуалы. Почерк — ровный, студенческий. Блокнот давал ощущение, что она ещё исследователь. Что всё это — материал для курсовой.
Потом записи стали короче.
Уши — первая операция.
Грубый укол, тупая игла. Темнота. Очнулась привязанной к столу — руки, голова зафиксированы. Боль выше висков: кожа натянута, чужой хрящ пришивается к её тканям. Запах антисептика и собачьей крови.
Уши были от дворовой собаки. Мягкие, покрытые короткой тёмной шерстью. Чужие. Мёртвые, пока не прижили.
Есть не дали. Спать не дали. Три дня. Закрывались глаза — вода в лицо, крик, руки. Потом — ритуал: поставили в центр круга, трясли, орали. Дети в первом ряду. Повязки пропитались жёлтым.
Она записала одной рукой — вторая затекла:
«Уши. Операция. Не давали спать 3 дня. Боль».
Почерк ещё ровный.
Хвост — через две недели.
Закричала при уколе — получила удар по лицу. Спокойный, деловой, без злости. Как поправляют непослушный механизм.
Очнулась на животе. Хвост — от дворовой собаки. Настоящий, подвижный, уже прижившийся. Тело реагировало само: когда орали — поджимался, когда толкали — дёргался. Голова всё ещё была головой религиоведа.
После — ритуал. Водили по залу на верёвке, привязанной к шее. Община хлопала. Споткнулась, упала — подняли за верёвку. Воду — из миски на полу. Поставили специально. Чтобы видела.
«Хвост. Водили на верёвке. Миска. Не сплю. Руки трясутся. Не понимаю»
«Не понимаю» — три раза, поверх предыдущего, каждое всё неразборчивее.
Лапы — последнее.
Не кричала при уколе. Не потому что не больно. Потому что крик ничего не меняет.
Ноги ниже колен — ампутированы. Вместо них — собачьи лапы. Дворовые, крупные, с подушечками и когтями. Сшитые грубо, швы толстые, тёмные. Чужая шерсть на чужих костях, пришитая к её коже. Ходить не могла. Ползала. Им это нравилось.
Ритуал — самый долгий. Пронесли по залу, положили в центр круга. Свечи — близко к волосам. Старший поднял за подбородок, показал всем лицо. Лицо было пустым. Не покорным — пустым.
Три дня без еды. Рвало желчью. Считалось «очищением».
Она записала. Буквы не были буквами — линии, петли, царапины:
«лпвынег... нт... я... нт...»
След ручки, которая двигалась, потому что двигалась.
Ошейник.
Кожаный, с металлической пластиной. Гравировка — аккуратная, заводская, будто заказана заранее:
PROPERTY OF THE COMMUNITY
Она прочитала. Не заплакала — слёзы кончились где-то между хвостом и лапами. Подняла руку и коснулась пластины. Металл холодный. Буквы чёткие. Чётче, чем что-либо в блокноте.
Разум не потеряла. Имя помнила — Морико Фудзикава. Факультет — религиоведение. Город — Сендай. Всё целое, не стёртое. Просто ненужное. Как учебники, которые забрали в первый день. Как блокнот, раскрытый на странице с царапинами.
Она перестала быть Морико не потому, что сошла с ума. А потому что быть Морико было больно, а быть собственностью — нет. Разница, которая казалась пропастью, сузилась до толщины кожаного ремня на шее.
Морико Фудзикава, студентка-религиовед, приехала учиться по обмену в Америку. Её интересовали религиозные общины — было любопытно, как всё устроено изнутри.
Однажды, обедая в придорожном ресторанчике, она разговорилась с пожилой женщиной, которая подсела к ней за столик. Диалог был тёплым, неторопливым — и закончился тем, что Морико оказалась внутри общины.
Последователи приняли её хорошо. Кормили, выдали одежду, окружили заботой. Девушка в ответ вела записи — аккуратные заметки в блокноте, который носила с собой.
Всё казалось правильным, пока однажды вечером ей не стало плохо. Она упала в обморок — и в этом состоянии начала говорить на родном японском. Чужой, непонятный язык для окружающих. Община решила: в ней сидит бес. Нужен экзорцизм.
Последователи верили, что изгнать беса эффективнее всего через «материализацию зла» — чтобы дух вышел наружу, его нужно сделать
Как ломали волю
Сначала блокнот был якорем. Морико записывала всё: кто что говорил, во что верят, как устроены ритуалы. Почерк — ровный, студенческий. Блокнот давал ощущение, что она ещё исследователь. Что всё это — материал для курсовой.
Потом записи стали короче.
Уши — первая операция.
Грубый укол, тупая игла. Темнота. Очнулась привязанной к столу — руки, голова зафиксированы. Боль выше висков: кожа натянута, чужой хрящ пришивается к её тканям. Запах антисептика и собачьей крови.
Уши были от дворовой собаки. Мягкие, покрытые короткой тёмной шерстью. Чужие. Мёртвые, пока не прижили.
Есть не дали. Спать не дали. Три дня. Закрывались глаза — вода в лицо, крик, руки. Потом — ритуал: поставили в центр круга, трясли, орали. Дети в первом ряду. Повязки пропитались жёлтым.
Она записала одной рукой — вторая затекла:
«Уши. Операция. Не давали спать 3 дня. Боль».
Почерк ещё ровный.
Хвост — через две недели.
Закричала при уколе — получила удар по лицу. Спокойный, деловой, без злости. Как поправляют непослушный механизм.
Очнулась на животе. Хвост — от дворовой собаки. Настоящий, подвижный, уже прижившийся. Тело реагировало само: когда орали — поджимался, когда толкали — дёргался. Голова всё ещё была головой религиоведа.
После — ритуал. Водили по залу на верёвке, привязанной к шее. Община хлопала. Споткнулась, упала — подняли за верёвку. Воду — из миски на полу. Поставили специально. Чтобы видела.
«Хвост. Водили на верёвке. Миска. Не сплю. Руки трясутся. Не понимаю»
«Не понимаю» — три раза, поверх предыдущего, каждое всё неразборчивее.
Лапы — последнее.
Не кричала при уколе. Не потому что не больно. Потому что крик ничего не меняет.
Ноги ниже колен — ампутированы. Вместо них — собачьи лапы. Дворовые, крупные, с подушечками и когтями. Сшитые грубо, швы толстые, тёмные. Чужая шерсть на чужих костях, пришитая к её коже. Ходить не могла. Ползала. Им это нравилось.
Ритуал — самый долгий. Пронесли по залу, положили в центр круга. Свечи — близко к волосам. Старший поднял за подбородок, показал всем лицо. Лицо было пустым. Не покорным — пустым.
Три дня без еды. Рвало желчью. Считалось «очищением».
Она записала. Буквы не были буквами — линии, петли, царапины:
«лпвынег... нт... я... нт...»
След ручки, которая двигалась, потому что двигалась.
Ошейник.
Кожаный, с металлической пластиной. Гравировка — аккуратная, заводская, будто заказана заранее:
PROPERTY OF THE COMMUNITY
Она прочитала. Не заплакала — слёзы кончились где-то между хвостом и лапами. Подняла руку и коснулась пластины. Металл холодный. Буквы чёткие. Чётче, чем что-либо в блокноте.
Разум не потеряла. Имя помнила — Морико Фудзикава. Факультет — религиоведение. Город — Сендай. Всё целое, не стёртое. Просто ненужное. Как учебники, которые забрали в первый день. Как блокнот, раскрытый на странице с царапинами.
Она перестала быть Морико не потому, что сошла с ума. А потому что быть Морико было больно, а быть собственностью — нет. Разница, которая казалась пропастью, сузилась до толщины кожаного ремня на шее.
- 🔥 10
- 😨 7
- ❤ 2
