Так, ну надо уже закончить эту одиссею. Финал про Гомера и Нолана.

Мы остановились на том, что Одиссей стремится домой.

Вот только для древнего грека «дом» — это не психологическое состояние. Это очень конкретная вещь: твой очаг, твоя семья, твои предки, твоя земля, твоё место в мире, наконец — вот всё это вместе и есть дом, οἶκος (oikos).

Одиссей не просто хочет вернуться на родной остров — он должен восстановить нарушенный войной порядок. Но его задача — не «искупить Трою», что бы это ни означало, а снова стать царем Итаки, сыном Лаэрта, мужем Пенелопы и отцом Телемаха. Только тогда его мир станет цельным.

Одиссея — это не история про (вымарано цензурой) ПТСР. И даже не потому, что у человека, пережившего десятилетнюю войну, не могло быть психологической травмы — могло, кто бы спорил. Но это не то, что занимает Гомера.

Нолан старательно перекладывает эпос на язык XXI века — и получается история про вину, искупление и поиски себя, про вот это вот «всё сложно» из статуса в фейсбучике. Но древний сказитель поёт не о психологии личности, а о мире как таковом — и главный вопрос у него не «что чувствует хороший парень после ужасной войны?», а «как бы нам починить всё как было?». Человек, повторюсь, важен прежде всего как участник космического порядка, а не как автономный внутренний мир.

Одиссей важен не потому, что у него (вымарано цензурой) интересная психика — а потому, что именно он в итоге приводит свою вселенную в равновесие. Точнее даже — равновесие возвращается в мир ЧЕРЕЗ него.

Каким образом? А таким, что Одиссей — несмотря на всю свою изменчивость — всегда остается равным самому себе.

Возможно, именно поэтому гомеровский эпос и пережил тысячи лет — не потому, что это занимательная книга о путешествии с элементами приключенческого романа, и даже не только потому, что это великая литература.

А потому, что это книга о человеке, который бесконечно меняется, приспосабливается, лжёт, ошибается, терпит поражения, побеждает — и при этом не перестаёт знать, кто он такой и куда он идет.

Ему не нужно “обрести себя” — себя он как раз знает довольно неплохо. Но все его долгое странствие, по сути, объясняется одной формулой: мир вновь и вновь его по-разному соблазняет, предлагая стать кем-то другим, прекратить, забыть, кто он и откуда, иными словами, перестать быть Одиссеем — не в психологическом смысле, а в смысле отказа от своей судьбы, своего дома, своей человеческой участи. Забыть прошлое. Жить среди удовольствий. Познать все тайны мира. Погибнуть в гостях у чудовищ и закончить уже эту историю нафиг. Остаться любовником богини. Стать бессмертным. Исчезнуть как царь, муж, отец.

А он упрямо выбирает быть Одиссеем с Итаки, сыном Лаэрта — смертным царем маленького каменистого острова, где его ждут жена, семья и все накопившиеся за годы дела и обязанности. Раз за разом он возвращается не к самому себе как индивидууму — а к своему месту в том миропорядке, в котором человеческая жизнь вообще имеет хоть какой-то смысл.

Поэтому Нолан vs Гомер — это, по сути, дискуссия не о кино. Это спор о том, насколько современный зритель в принципе способен увидеть архаическое произведение в логике мира, который его породил — точнее, насколько режиссер верит в то, что его зритель на это способен. А ведь это, по сути, одна из самых ценных вещей в классической литературе — возможность встретиться с людьми, которые не похожи на нас. Которые видели мир, себя и своё место в мире совершенно иначе, чем это делаем мы.

И вот с этим, как мне кажется, современные режиссеры часто не то что не справляются — но сознательно от этого бегут. Им страшно оставить героя человеком другого времени, других обстоятельств и другой морали.

Но когда мы переписываем античных персонажей так, чтобы они чувствовали то же, что и образованный западный человек после двух мировых войн и знакомства с психотерапией — мы теряем не только историческую достоверность.

Мы теряем шанс понять, насколько сильно человеческое мышление менялось от эпохи к эпохе. Теряем встречу с другим миром.

Радио ClassicS FM: оставайтесь на нашей волне, хехе.