трясина 3

Всё-таки лучшие годы, а вернее месяцы, я провел в больнице специального назначения, в сложнонародье — дурке. Хоть там и было несладко, и в полной мере травмирующе, спустя время возвращаешься раз за разом воспоминанием: больничные сине-зелёные стены, вокруг одни шибздики, кроме тебя, конечно, и вовсе без исключения; распорядок дня, горсти таблеток и спокойствие всё-таки. Ты знаешь всех плохих санитаров, которые не дают ссать в обед, пить и бьют шваброй. У тебя есть повод позлиться, они должны быть. Как и добрые санитарки, и распорядок дня с послеобеденным сном. Если можно поссать — то вообще супер. Прячешь еду под матрацом, хотя всё равно спиздят. Смиряешься в озлоблении на больных, грезешься о свободе. Читаешь книги невыносимо и неспеша. Книги выдают за хорошее поведение. За плохое дрочат тебя без конца и привязывают хомутом.

Когда мне сильно плохо, плохо средне, в меру хорошо, могло быть и лучше, когда отлично, дождь или солнечное озарение — я вспоминаю о дурке. И думаю, отчего там так сладко, когда хреново до одури.

Бессонница в сто крат тяжелее, чем здесь - на воле где бы то ни было. А до обеда и после послеобеденного сна спать нельзя. И ты мучишься как дурак от вечного недосыпа, бессонницы и желания спать одноврéменно, ходишь взад-вперед по 12 часов или старательно усыпаешь на табуретке, пока через 20 минут не затекёт шея. И всё-таки: что там было?

Почему я хочу возвращаться туда, в чересчур наэлектризованное кортизолом пространство

Я не знаю. Я вспоминаю Фуко и прочих стареньких педерастов, и думаю, неужели и я купился на эту удочку. И что это за место такое - настолько плохо, что ебать как хорошо. (можно отъебать кого-нибудь в туалете за сигарету.)

Всё разумно и понятно. Довольно однообразный, вакуумный мрачно-жестокий замкнутый мир с ежедневной сенсацией по пустякам. И все ощущают это, даже самые больные, хранящие, тем не менее, удушливое сладостью умолчание. Это отчего-то приятно. Сознавать себя так. Изображая жертву, помните такое кино. И бунт там никогда не устроят, и это не от таблеток.

Мне приятно блуждать мыслями в этих стенах, словно я в безопасности, словно мне ничего не надо, и можно спокойно существовать, даже читать что-то, когда каждая пройденная и оставленная без внимания буква — филигранная пытка, похуже всего остального. А голова так чисто работает, так ясно и грандиозно, и спутано-космически, и из всех сил усердно за неимением хоть какой-либо интересной возможности [существования], мыслится, что рассыпается в первом шаге оттуда. Горечь и тоска (по этому поводу) затмеваются победоносным вольным передвижением, вкусом воздуха с улицы. Потом всё не то — миры рушатся и более не встаются. А там то вселенные вставали и падали, думы тяжелейшим трудом и принятой дисциплиной складывались в красивейшие системы и мыслевороты. Особенно после приема ванн раз в неделю со шестьюдесятью старыми больными мудями, стоящими в очереди перед тобой в три чугунных бидона (именуется душем).

Герметичность давала предельный полет сознания, идеи и погружения в них оставляли отпечаток в уме и подпольном сердце (я до сих пор не могу читать Парщикова, как хорошо я его там понял. а Соколова Сашу впитал до самоубийства в блевоте) .
Да будет человек вовек пребывать в цинизме, насилие, несвободе, тяжелейшем нездравие и тотальной обречённости совместно с бессилием

во имя Господа нашего, — глубокой и бессмысленной Мысли.


#дума.#рефлексия


(про dурку в канале серия постов, может когdа-то я объеdиню их все в книгу автоfiction , буdeт отdельный блок про duru. а может этой книги никогда не будет и вам или не вам придется (только из любопытства) шерстить весь канал от начал do конца, пиша книгу о том, как я не написал книгу o самом себе.)