А вот и начало подъехало. Наверное, попрошу DeepSeek весь рассказ переделать. Будет бонус-трек для самых усидчивых. =)

"Гроб появился в среду. Я запомнил день недели, потому что по средам у нас привозили хлеб, и в подъезде пахло не мочой и куревом, а корками и дрожжевой кислинкой. В тот день хлеб не привезли. Вместо него между вторым и первым этажами стоял ящик, обитый чёрно-красной материей. Материя была новая, но уже пахла землёй — сырой, тяжёлой, кладбищенской. Я тогда подумал: вот ведь, даже смерть теперь привозят с перебоями.

Девяностые вообще приучили нас не удивляться. Удивление — это роскошь для сытых. Когда зарплату выдают гвоздями и сигаретами, когда в подъезде живёт крыса размером с кошку и никто её не травит, потому что кошка тоже сдохла, — ты перестаёшь задавать вопросы. Гроб? Ну, гроб. Может, сосед умер. Может, два соседа. Может, весь дом. Хлеба всё равно нет.

Я жил на пятом. Хрущёвка наша была построена при Хрущёве, но с тех пор её только красили — и то не всегда. Лестница скрипела всеми пятью этажами сразу, перила шатались, а лампочки выкручивал кто-то из своих. Каждое утро я спускался в темноте, держась за стену. Стена была холодная и липкая. Я привык.

В то утро я спустился и наткнулся на гроб. Буквально — грудью на крышку. Он стоял поперёк площадки, между почтовыми ящиками и входной дверью. Так близко, что к ящикам было не подойти. Я постоял, посмотрел. Крышка была прикрыта неплотно, и в щели темнело что-то, похожее на тряпку. Я не стал заглядывать. Я обошёл его, протиснулся к двери и вышел на улицу.

На улице курил Толик из пятнадцатой. Он жил подо мной, работал на том же заводе, но в другом цеху. Толик был из тех людей, которые всегда всё знают и никогда не говорят прямо. Он посмотрел на меня, потом на окна второго этажа, потом опять на меня.

— Видел? — спросил он.

— Видел, — сказал я.

— И чё?

— Ничё.

Толик затянулся и долго держал дым в лёгких. Потом выпустил — медленно, через нос, как умеют только те, кто курит с детства.

— У нас в прошлом году тоже ставили, — сказал он наконец. — На Первомайской. Три дня стоял. Потом сгорел.

— Как сгорел?

— А вот так. Ночью. Никто не видел. Утром пришли — пепел. И запах. Не как от дерева. Как от мяса.

Он замолчал и посмотрел на меня так, будто ждал, что я скажу что-нибудь умное. Я не сказал. Я пошёл на автобус. Гайки сами себя не нарежут.".