Диалог «О сущности философии»

В потёртом плаще, надетом поверх коричневого хитона... ранним утром четырнадцатого числа осеннего месяца боэдромиона в крытую колоннаду между двумя крыльями академии, некогда основанной Платом Широким, вошёл Сократ.

Распластав на каменном полу туристическую пенку, Сократ прилëг в тени галереи. Вдруг из-за угла показался Никитас Сюндикос со своими учениками.

— Короче говоря, классический философ прежде всего — именно философовед, т.е. человек, который состоит в живом диалоге со своими предшественниками. Он не творит концепты, не создает свою философию. Философ прежде всего хранит и передает истину — не как музейщик, но как жрец. И лишь во вторую очередь приращивает её одним-двумя словами, если жизнь истины того потребует!

Сократ, услышав эти слова, не изменил своей позы, лишь прикрыл глаза, будто от солнца, что уже начинало пробиваться между колоннами. Улыбка тронула уголки его губ.

Никитас Сюндикос, закончив свою речь, обвёл учеников торжествующим взглядом.

— Интересно, — тихо начал Сократ. — Твоя речь сладка, как финиковый мед. И столь же липка. Позволь уцепиться за одно словечко. «Передает»? Неужели истина — это амфора с вином? Передал ее из рук в руки — и дело с концом?

Никитас Сюндикос, чья борода колебалась в такт речам, шагнул вперёд.

— Не амфора, Сократ. Но живое семя, брошенное в почву. Мы — садовники. Мы лелеем Логос, чтобы он пророс в умах наших учеников! Мы его слуги.

Сократ привстал на локте, его лицо озарила наигранная радость.

— Замечательно! Но скажи, Никитас, если в мой очаг попал мокрый хворост и лишь чадит дымом, должен ли я хранить и этот дым, называя его пламенем?

В толпе учеников прошел смущенный шепот, но Никитас не сдавался.

— Ты упрощаешь! Цепь преемственности — это не о догме, а о методе! О том, как задавать вопросы миру. Мы стоим на плечах титанов, чтобы видеть дальше них!

Сократ медленно поднялся, отряхнул песок с плаща и подошел к группе. Его босые ноги бесшумно ступали по теплому камню.

— Интересное уподобление, Никитас. Позволь спросить: а если титан, на чьих плечах ты стоишь смотрел на облезлую стену давно разорëнного храма. Что ты тогда увидишь? В этот момент неужели ты, наконец, не решишься слезть с его могучих плеч и посмотреть вокруг собственными глазами?

Сократ остановился в шаге от Никитаса, его взгляд, добрый и пронзительный, скользнул по лицам учеников.

— Ты говоришь о методе. Прекрасно! Метод — это как посох в дороге. Но скажи мне, если путник лишь любуется своим посохом, полирует его, передает другим, но никуда с ним не идет... Разве не становится посох обычной бесполезной палкой?

Никитас Сюндикос покраснел. Его торжествующее выражение лица сменилось напряженным.

— Ты передергиваешь, Сократ! Мы передаем живой Логос! А твои вопросы — это буря, которая вырывает с корнем молодые ростки!

— Ростки, не знавшие ни ветра, ни палящего солнца слабы. — Мягко парировал Сократ. — Они сгниют при первой же непогоде. Истина, которую не испытали собственным недоумением, — не истина, а лишь ее тень, отброшенная на стену пещеры. Ты называешь себя жрецом. Но жрец служит чему-то, что больше его. А разве сама жажда познания, само сомнение — не больше нас? Разве не ему мы должны служить в первую очередь, даже если оно заставляет нас ставить под вопрос сами основы, переданные нам титанами?

Сократ повернулся к ученикам, и его голос зазвучал тише.

— Вы слушали вашего учителя. Его слова благообразны и стройны, как эти колонны. А теперь послушайте безумца, который утверждает, что он знает только то, что ничего не знает. Я не передаю истину. Я лишь пытаюсь родить ее заново — в себе и в другом. И иногда для этого старую фамильную амфору нужно... разбить. Чтобы понять, что же в ней было на самом деле. И было ли там что-то вообще.

Наступила тишина. Никитас Сюндикос, побелевший, сжал свиток, который он держал в руке. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Его уверенность дала трещину, и в эту трещину устремился живой беспокойный дух философии.