Любая человеческая активность в обществе — это политика, будь то искусство, религия или образование. Занятие музыкой, молитва или стремление изменить мир не имеют иной цели, кроме желания самореализации и контроля. Стоит мне что-то сделать, как я тут же хочу получить от мира отдачу — будь то деньги или отношение ко мне, — и удержать это. Если мир лишает меня этого, мне конец. Так этот цикл повторяется снова и снова, гарантируя, что страх, лежащий в основе любой человеческой деятельности, никогда не исчезнет.
Стоит кому-то предложить, чтобы вы перестали быть артистом, расстались с партнёром, бросили свой грандиозный проект или оставили поиски просветления, как в вас проснётся та самая тяга к контролю — то самое чувство, которое удерживает политика у власти. Вы и есть та лающая собака, над которой смеётесь.
Ребёнок отрывает бабочкам крылья, поджигает муравьёв лупой и тянет кошек за хвост без причины и злого умысла. Но возникает родитель и с высоты того, что за него решило окружение, порицает или поощряет ребёнка, начиная обуславливание. Тем самым, делая насилие притягательным, — и тогда тяга рвать крылья взрослеет вместе с ребёнком вместо того, чтобы раствориться в тот же момент, когда она была исследована.
Жить в настоящем невозможно. Едва я произношу или представляю «здесь и сейчас» — оно уже прошлое. Само это «сейчас» — продукт мысли, а мысль всегда ездит по маршруту «прошлое — будущее». Но я же заметил эту мысль? Теперь я думаю о мышлении, занимаюсь некрофилией. Мы не живём—
Проблема боится быть увиденной и потому создаёт решение — пока мы решаем проблему, она продолжает жить в тени.
• Если бедность для меня — проблема, то заработок денег не облегчит моё страдание, ибо признание, что я зарабатываю достаточно, отменяет нужду в чувстве бедности, которое и родило желание богатеть.
• Если я хочу успеха своему творчеству, то я обозначаю его безуспешным, — проблемой, тем самым, трачу годы на то, чтобы снять ярлык, мной же навешанный.
• Если я хочу обрести бога / просветление / бессмертие в оболочке холодильника с ногами, — чем бы они ни были, — перед тем, как меня заберёт терминальная стадия рака, то я вновь увожу внимание от проблемы в поисках её решения.
Мне даже дали язык и культуру, которые только и делают, что задают вопросы и ищут ответы, — вот и я следую тому, чему надрессирован! Но что если собака перестанет лаять на проблему и увидит её такой, какая она есть?
Любые страдания и конфликты возникают из страха смерти, который существует в представлении, что есть «кто-то», кто живёт: родился в прошлом и умрёт в будущем. Всегда из прошлого в будущее — никогда в настоящем, ибо мы боимся быть в настоящем.
Мы смотрим фильм, наблюдая историю персонажа длиной в два часа, где в конце он трагично умирает. Сожалеем ли мы о персонаже, не считая мимолётной веры, что происходящее реально? Персонаж не мог умереть, ведь он никогда и не жил, — он появился на первом кадре фильма с лицом известного актёра, а затем испарился на последнем с тем же лицом. Актёр продолжит жить после фильма и затем умрёт. И мы это увидим. Наши вещи, достижения и близкие живут и затем умрут. И мы это увидим.
Наше тело умрёт, но мы это увидим. Кто тогда боится смерти, дрожит над вещами и плачет о былой славе, если мы видим этого «кого-то»?
Меня силой завели в тёмную пещеру, где циклоп Полифем, окружённый овцами, рассматривал надпись на камне — закон Зевса, что гласил: «Кто вообще читает отзывы на фильмы?»
