#phm
Человеческий мозг — странная вещь, неспособная вместить весь проживаемый жизненный опыт в себя. Неэффективно и попросту странно. Грейс объяснял, что память можно тренировать, что у некоторых людей она настолько хороша, что это документируют, как достижение. И всё равно она не сравнится с эридианской памятью.

Даже мелкие детали никогда не теряются, хотя порой может потребоваться время, чтобы найти нужное воспоминание. Чаще всего этим страдают самые старые эридианцы, но и те, с ухудшенной эхолокацией, хрипящими мелодиями и жёсткими движениями никогда не забудут то, что знают.

Грейс объяснял, что люди тоже боятся худших проявлений забывчивости. Он рассказывал мне о болезнях разума, которые затрагивали память. Всё это породило бы ужасающий жанр страшных историй на Эриде, но я не намерен поддаваться страху (хотя возможность забыть какой-то участок своей жизни — это ужасно, ужасно, ужасно).

Грейс неохотно признаёт, что порой он немного рассеянней среднестатистического человека. Тем не менее, его забывчивость всё ещё вполне нормальна по людски меркам. Мне нравится смеяться и подначивать его по этому поводу.

Но у каждого явления есть разные стороны. Однажды наш разговор перешёл из обыденного в несколько задумчивое русло. Темы сменялись одна за другой. И тут Грейс сказал:

— Знаешь, иногда человеческий разум просто блокирует доступ к воспоминаниям. Это такой защитный механизм. Воспоминания подавляются, и порой, как я знаю, их бывает практически невозможно восстановить. Мозг просто решает "упс, нет, лучше тебе этого не помнить!".

Я продолжил поддерживать диалог. Я провёл остаток дня с Грейсом. Я устроился наблюдать за его сном, во время которого он будет видеть то, что быстро забудет, проснувшись.

Я думаю о каждом эридианце из своей команды. Я знал их, кого-то больше, кого-то меньше, но все мы сплотились во время путешествия по пустому космосу. Любая неровность их панциря навеки запечатана в моём разуме, все их имена, то, как они звучали.

Я помню, как они угасали, один за другим. Я помню всё, что сопровождало каждую потерю, толкающую ближе к отчаянию. Я помню каждую минуту одиночества. Каждый мучительный момент, когда умирала моя команда, умирала моя звезда, умирала моя надежда сделать хоть что-то.

В этот единственный момент мне захотелось, чтобы мой разум чуть больше походил на человеческий.